Неделя на Манхэттене

Автор: Мария Арбатова
                     

Серия книг: Травелоги. Дневник путешественника

Жанр: документальная литература,современная русская литература

Издатель: ФТМ

Дата выхода: 2017

Возрастное ограничение: 16+

Тип: книга

ISBN: 978-5-17-102382-9

Цена: 219 Руб




Новая книга известной писательницы и общественной деятельницы Марии Арбатовой о неделе,проведённой в Нью-Йорке,и осмыслении разницы между придуманной и реальной Америкой.«Говоря языком советской хиппи,поездка дала мне „фейсом об тейбл“…!



Неделя на Манхэттене
Мария Ивановна Арбатова
Травелоги. Дневник путешественника
Новая книга известной писательницы и общественной деятельницы Марии Арбатовой о неделе, проведённой в Нью-Йорке, и осмыслении разницы между придуманной и реальной Америкой. «Говоря языком советской хиппи, поездка дала мне „фейсом об тейбл“…
Мария Арбатова
Неделя на Манхэттене
© М.И. Арбатова, 2017
© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2017
Предисловие
Америку мне открыл кинофильм «Цирк». Сквозь линзу телевизора «КВН» она выглядела иррациональной силой, ополчившейся на крохотного негритёнка; и, засыпая после просмотра, я, как миллионы советских дошкольников, строила планы спасения негритёнка от «америки». Маман пересматривала фильм сто раз по другой причине – когда Любовь Орлова с «американским акцентом» пела «Спи, мой беби, свадко, свадко…», негритёнка передавали из рук в руки, и каждый представитель союзной республики повторял колыбельный куплет на родном языке.
До 1940 года на языке идиш в стране преподавали в школах, техникумах и играли в театрах, и потому Народный артист СССР Соломон Михоэлс пел негритёнку куплет на идиш. Однако после убийства Михоэлса по личному распоряжению Сталина куплет изъяли, а в оттепель снова вернули в фильм, и маман подчёркивала это каждый раз. Она, как и большинство советских людей, не ведала, что Михоэлс отправил Сталину письмо с просьбой организовать еврейскую автономию в Крыму, откуда евреи когда-то начали путь в Россию.
Письмо подписали поэт Исаак Фефер и литературный критик Шахно Эпштейн. Сталину идея не понравилась – Шахно Эпштейну повезло умереть до массовой расправы над членами Еврейского Антифашистского комитета, а Исаака Фефера пытали и расстреляли. Вместо Крыма Сталин отправил евреев создавать автономию в Приамурье со среднезимней температурой минус 23 градуса. И потому доля евреев составляла там крошечный процент, и каждый раз было очень сложно найти на должность первого секретаря обкома партии человека с еврейской фамилией.
Будучи внучкой одного из основателей сионизма в России – Йосефа Айзенштадта, маман старалась не знать, что её дед принимал участие в учреждении объединения «Хиббат Цион» («Любовь к Сиону») на съезде палестинофилов в Катовице в 1884 году. Съехавшись из Англии, Германии, Румынии, Франции и России, именно члены «Хиббат Циона» наметили еврейскую колонизацию Палестины. И слово «колонизация» здесь ключевое.
У моего отца еврейский сюжет в фильме «Цирк» эмоций не вызывал. Родившись в Рязанской губернии, он увидел первого еврея, только поступив в знаменитый ИФЛИ – Институт философии, литературы и истории, созданный в 1931 году на базе гуманитарных факультетов МГУ. А расстрелами и цензурой его было не удивить – за год до моего рождения прошёл XX-й съезд партии. Узнав, что учебники, по которым он обучал курсантов марксистской философии, будут переписаны, отец хотел застрелиться, и маман cпрятала его пистолет.
Идея спасения негритёнка от «америки» владела мной до конца восьмого класса, я даже читала со школьной сцены собственный обличительный стих про Ричарда Никсона. В сочетании с нереально короткой юбкой стих должен был произвести впечатление на красивого туповатого старшеклассника. Но старшекласснику показалось, что я заигрываю не с ним, а с комсомольской верхушкой школы, хотя в комсомол я не вступала по принципиальным соображениям. Идеологическое уже тогда побеждало во мне сексуальное, и старшеклассник исчез из сферы моих интересов.
К тому же я была так озабочена арестом Анжелы Дэвис, что по собственной инициативе собирала в школе подписи за её освобождение. Видимо, она актуализировала во мне образ негритёнка из кинофильма «Цирк». И одноклассники, недоумевая, целый год дразнили меня «Анжелой» с ударением на первом слоге, и сохранилась фотка подружки Оли Чичиной с подписью «Анжеле от Пусикет».
Мы с Олей были главными красавицами класса, но я неотвратимо двигалась в сторону «Анжелы», а она – в сторону «Пусикет». Оля украшала холодильник переводными картинками с очень американскими блондинками, и мне это казалось странным. Потому что в нашей квартире «портреты девушек» исчерпывались Индирой Ганди, вырезанной из журнала, и это удивляло Олю. В результате она вышла замуж за гражданина Франции, чтобы жить в Бельгии; а я – за гражданина Индии, чтобы жить в России.
В девятом классе мы вместе поступили в Школу Юного Журналиста, где известный ныне спортивный журналист Владимир Гескин, а в те времена неизвестный и неспортивный студент журфака делал вид, что учит нас радиожурналистике. И если я впоследствии вела правозащитную радиопрограмму «Право быть собой», на которой и познакомилась с нынешним мужем, обсуждая индийскую демократию, то Оле радиожурналистика не пригодилась.
Школа Юного Журналиста располагалась в здании журфака МГУ, а памятник Ломоносову был культовым местом центровых хиппи. Основатель университета сидел в бронзовых бриджах и бронзовых чулках, а хипповские сборища возле него назывались «встретиться у голоногого». То есть вхождением в «Систему», которая, говоря нынешним языком, была «массовой протестной гражданской инициативой» под руководством Юрия Буракова по кличке Юра Солнышко, я обязана именно Ломоносову.
Солнышко был хорош собою – длинноволос, высок, худ, русоволос, зеленоглаз и глубоко пронаркоманен. Ленточка на волосах означала, «чтоб не снесло крышу», но крышу давно не держала. Он бесконечно напоминал окружению, кто здесь главный, ежедневно обещал дать в морду сомневающимся, хотя при мне так никому и не дал. Свиту его составляли обаятельные маргиналы с кликухами Инерция, Голубь, Страшила, Человек-гора, Леви, Барон, Красноштан…
Сейчас понятно, что в большинстве своём они состояли осведомителями, иначе бы сидели за наркоту, фарцовку и мошенничество, а не разгуливали, мутно зарабатывая на жизнь, прожигая дни по флэтам, раскуривая косяки, слушая западную музыку, читая стихи и болтая об искусстве. Любимой темой в отсутствие Солнышка было обсуждение – стучит он или нет? Правды не знал и не хотел знать никто.
В присутствии Солнышка все смотрели ему в рот, воспринимая его не столько лидером хиппи, сколько паханом с непререкаемым авторитетом. Структура «Системы» казалась единственно возможной и не проростала снизу никакой демократией. Другой вопрос, что, пройдя со временем через четыре вполне либеральные политические партии и будучи в двух из них вторым лицом, я не обнаружила в там особой разницы с «Системой».
Хиппование подразумевало «аморальный американский образ жизни» в «аморальной форме одежды» – распущенные волосы, фенечки с этническими элементами, английские надписи на джинсах и тряпочных сумках. Перечисленное считалось в СССР злостным нарушением общественного порядка и поводом для задержания милицией.
Денег на настоящие джинсы не было, и я, как все хиппующие подростки, вываривала польские джинсы из «Детского мира» в крепком растворе уксуса до линялой американистости. Но милицейский наряд не дифференцировал американские и польские джинсы – подъезжая к кучкующейся хипне, сгребал всех в один уазик, а в отделении индивидуально работал с каждым. Но это был не период планомерной ликвидации «Системы», а «бесконтактное карате». Например, мент тебе – завтра пошлю бумагу в школу (институт, университет) и вышибут тебя оттуда с треском; а ты ему – назовите состав преступления, по которому я задержана, буду жаловаться в вышестоящие инстанции.
Не фарцующего и не сидящего на наркоте, милиция пыталась «брать на понт». Девушек вызывали в отдельный кабинет, грозили изнасиловать или «впаять срок за проституцию». И тогда «по внутренней хипповской инструкции» надо было, глядя в глаза, объявлять:
– Вы не имеете права приглашать несовершеннолетнюю в кабинет без инспектора по делам несовершеннолетних! Вы хотите приставать ко мне? Я сейчас же напишу заявление об этом!
Срок за изнасилование несовершеннолетних в СССР давали внушительный, мент летел распахивать дверь и переключался на душеспасительную беседу о моральном облике комсомолки. При этом они совершенно не понимали, что с нами делать, и не догоняли, что мы имеем в виду. Если диссиденты презентовались монологами о недостатках социализма, то мы несли пургу про мир во всём мире, свободную любовь и спасение планеты. В ментовском понимании это выглядело как «мир, труд, май», и они изо всех сил пытались понять, почему ж мы так несуразно одеты?
Но мы отказывались переодеваться – одежда была важнейшей формой протеста против социализма, ходили даже слухи, что центровые хиппи устраивали голышом на «Марш любви». Это выглядело ремейком общества «Долой стыд!», освобождавшегося в начале пршлого века от «царской морали и буржуазных предрассудков». И советская милиция не трогала членов общества «Долой стыд!», маршировавших в 1925 году по московским и питерским улицам в одной обуви и лентах с надписью: «Стыд – это буржуазный предрассудок!»
Надеюсь, в кагэбешных архивах сохранились документы хипповского «Марша любви», но я так и не увидела ни одного его участника или свидетеля. Тем более что легендирование было главной питательной средой «Системы», любая информация принималась на веру, а сомневаться считалось неприличным. Все делали вид, что в теме – информированность означала степень близости «ко двору». Позже я с изумлением обнаружила этот идиотский стиль в большой политике.
Помимо легенды о «Марше любви», из уст в уста передавалась история выступления против войны во Вьетнаме. В 1971 году американские хиппи начали протестовать против войны во Вьетнаме. Получалось, что они заодно с советской пропагандистской машиной, и это путало карты, ведь «Система» была антисоветской. Никто до конца не понял, был Солнышко Иваном Сусаниным, попом Гапоном, активным стукачом или доверчивым дураком, но все знали, что наркоман – лёгкая добыча для КГБ.
1 июня 1971 года хиппи собрались в культовых местах, а основной контингент – человек сто-двести – набился во дворик у «голоногого» Ломоносова. Облик собравшихся дополняли самопальные плакаты с пацифистской «куриной лапкой» и надписями «Yankee go home!», «Make love, not war». Ожидая команды к выступлению, войско свободы топталось «у голоногого», но ровно в двенадцать дня распахнулись намертво закрытые чугунные ворота перед журфаком, и во двор метнулись три автобуса с милицией. Хиппи были окружены, затолканы внутрь и развезены по отделениям.
Кто-то получил «комсомольскую путёвку» в тюрьму за тунеядство, кто-то в армию, кто-то в психушку, кто-то на отчисление из вуза, кто-то на увольнение с работы. У кого-то нашлись заступники и деньги на взятки, у кого-то не нашлись, совсем не пострадал только Юра Солнышко. Когда я девятиклассницей пришла в «Систему», она зализывала раны.
Горстки лохматых «американских пособников» топтались в «Трубе» – подземном переходе от «Националя» к Красной площади; «на Пушке» – возле памятника Пушкину; на «Маяке» – у памятника Маяковскому; у «голоногого» и перед кафешками «Московское» и «Космос». Как говаривал мой дружок хипповской юности режиссёр Борис Юхананов: «Со Стрита на Квадрат, а с квадрата на Стрит – вам это что-нибудь говорит?»
Солнышко мешал наркоту с алкоголем, и, когда «в крови кончались колёса» выдавал приступы агрессии. Обсуждать состояние его здоровья и интеллекта внутри хипповской «Системы» запрещалось так же жёстко, как обсуждать состояние здоровья и интеллекта Брежнева внутри советской системы. Я периодически попадала Солнышку под раздачу за слишком длинный язык, но под раздачу попадали и более взрослые хиппи. При этом недовольства, оппозиции и претендентов на лидерство в «Системе» не возникало.
Во-первых, никто толком не понимал, как она устроена и где её границы; во-вторых, всем хотелось иметь среду, слушать запрещённую музыку, читать ротапринты запрещённых книг, мотаться по стране автостопом и останавливаться у хиппи в других городах. Это вполне заменяло декларируемое желание вернуться в первозданный мир с помощью любви и пацифизма. К тому же Солнышко был молодёжной суперзвездой, и каждый иногородний хиппи мечтал увидеть его живьём.
Центровую золотую молодёжь в «Системе» разбавляли те, кого теперь называют «гопниками», тогда называли «урлой», а особо начитанные хиппи – «морлоками». И, подрулив в культовом месте к горстке социально близких, иногородний морлок небрежно спрашивал:
– Чё, чуваки, Солнце будет?
И ему отвечали, мол, ждём, или, мол, «безмазовый день». Это означало, что иногородний допущен к диалогу и может «нааскать на ботл» или «нааскать сигарет», чтобы рассчитывать на продолжение диалога и право вписаться на какой-нибудь «волосатый флэт». Поскольку хиппи лепили себя с американских коллег, то изъяснялись исключительно «на американском языке».
Состоял он из перлов типа: «хайер» – длинные волосы; «ксивник» – сумка с документами; «фак-сейшен» – квартира, где можно устроить групповуху; «бёздник» – день рождения; «нааскать» – наклянчить; бессмертные «лайф не в кайф» и «кейсом по фейсу, а фейсом об тейбл» и т. п. Но если американские хиппи бунтовали против «общества потребления», то мы, повторяя их речёвки, жили в условиях «выбрасывания на прилавки и доставания по блату» всего – от лекарств до туалетной бумаги.
И если американские хипповские коммуны состояли из самоорганизованных компаний, захвативших пустующие домах, то наша «Система» расползалась по «государственным флэтам» – дворницким и котельным. И подразумевая «вписку» любого одетого «в форму» на ночёвку, жила, как и всё советское общество, по табели о рангах.
В моём распоряжении были две дедовские комнаты на Арбате, из-за которых и сложилась кликуха «Маша с Арбата, Маша Арбатова». Но, владея «центровым флэтом», я осторожничала с правилами «вписки». Во-первых, соседи немедленно вызывали милицию. Во-вторых, после каждого визита легендарного Красноштана, исчезала ценная книга. Он был мошенником-виртуозом – отследить момент перемещения книги в его жирное подбрюшье не получилось ни разу.
А о приглашении Солнышка я и не думала, хотя с точки зрения хипповского статуса это означало большую звезду на погонах. Но было ясно, что Солнышко установит на моей территории свой порядок. И приходилось проявлять чудеса дипломатии, чтоб, оставаясь в «Системе», открывать двери тем, кого выбрала сама, а не тем, кого выбрала для этого «Система».
Вокруг главной звезды хипповской «солнечной системы», многократно лежавшей в психушках, вращались самостоятельные планеты – художники, литераторы, музыканты и сидящие на документах «выезжанты», предпочитавшие суете в свите Солнышка выверенную дистанцию.
Они, как старшие родственники, брали на себя функции воспитания и социализации молодняка, защищали, если кто-то тянул к девчонкам лапы или убеждал попробовать наркоты. И рассказывали малолеткам, что Америка – «город Солнца», ведь тамошних хиппи никто не волочёт за волосы в ментовской уазик, не грозит выслать за сто первый километр и не бьёт по почкам на цементном полу.
Моя подруга тесно общалась с Юрой Солнышко и даже носила маме-редакторше его графоманский роман «Бегство». При всей своей асоциальности Солнышко надеялся опубликовать его в толстом государственном журнале. Подруга говорила, что к этому моменту у него была язвенная стадия сифилиса, но то ли он не желал лечиться, то ли антибиотики уже не срабатывали в убитом наркотой организме.
В «Системе» практиковалось два подхода к расширению сознания. Одни ставили на стол во время вечеринки тарелку с таблетками, экспериментировали и быстро умирали от передоза. Другие расширяли сознание ротапринтными, а то и рукописными кусками текстов Кастанеды; добавляли к этому неумелые йоговские позы, занятия «приблизительно индийскими» танцами, самопальным тантрическим сексом и тому подобным. Инстинкт самосохранения подтолкнул меня ко вторым, посему я пишу эти строки, а не лежу на Востряковском кладбище.
С неаккуратных ротапринтных страниц до нас долетали аккорды западной психоделической революции, обращённой к традициям индейцев, использовавших галлюциногены. Но если выговаривание имени Кастанеды было пропуском в высоколобую дискуссию, то о Грофе мы вовсе не слышали. Как и о том, что предки индейцев переселились на соседнее полушарие из Северо-Восточной Азии через Беринговский мост, исчезнувший в Беринговом проливе больше 12 000 лет назад.
Но даже зная, что прародина индейцев Алтай; что они родня наших чукчей и коряков, мы ни за что не поехали бы туда расширять сознание. Потому что индейцев сочинили себе с помощью кинопрокатного секс-символа – югослава Гойко Митича. И информацию о свободе и расширении сознания готовы были получать только от «очень хиппующего очень американского американца в очень американских джинсах».
Мы старались быть похожими на этого «очень хиппующего очень американского американца», нас было видно за версту не только по патлатости, фенечкам, бахроме и бусинкам – мы иначе двигались, смотрели и говорили, вызывая ужас, зависть и ненависть. И я благодарна «Системе» за навык говорить и делать только, то, что думаю. И благодарна Америке за то, что она сконструировала хиппи, которым мы подражали, не подозревая, что, хиппуя в СССР, прилагали в сто раз больше усилий, чем наши американские коллеги. То есть были в сто раз свободней, чем они.
Отхипповав, поучившись на философском МГУ, уйдя на отделение драматургии Литературного института и родив сыновей, я попала в клубную жизнь расписного буфета Центрального Дома Литераторов. Эта жизнь, грубо оборванная в девяностые, была цеховой средой, взращивающей молодых литераторов. Великие запросто присаживались к нам за столик с чашкой кофе за 15 копеек и образовывали нас ярче и щедрее, чем профессора МГУ и Литинститут, вместе взятые.
В расписном буфете можно было запросто пообщаться с Павлом Григорьевичем Антокольским и Арсением Александровичем Тарковским; а шестидесятники болели звёздной болезнью и презрительно пробегали в ресторан Дубового зала, на который у нас не было денег. Однажды в буфетном застолье, где литераторши пили кофе под бутерброды с заветренным сыром, а литераторы закусывали водку селёдкой на чёрном хлебе, появился высокий очень смуглый и очень кудрявый парень. Он, как литераторши, пил кофе под бутерброд с сыром и хохотал так, что согревал несколько кубометров воздуха вокруг столика.
Небесный диспетчер осуществил мою детскую мечту познакомиться с негритёнком из кинофильма «Цирк», чтоб «защитить его», хотя защищать было не от кого – в ЦДЛ не существовало человека, не обожавшего Джеймса Паттерсона. Знакомясь, он представлялся Джимом, и любимой шуткой пьяных литераторов было зависнуть над его столиком и пророкотать: «Дай, Джим, на счастье лапу мне! Такую лапу не видал я сроду!» И каждый раз он хохотал шутке, как свежей и подавал свою точёную смуглую руку.
Ещё его называли Пушкиным, несмотря на средние стихи: «Эй, Пушкин! Тебе кофе взять?» И весь зал оборачивался, а он снова хохотал в ответ. Казалось, впитав океан зрительской любви, Джеймс ежесекундно возвращает её обратно. И не верилось, что этот красавчик с безукоризненными манерами – правнук раба.
Прадед Джеймса Патрик Хэгер родился в Америке рабом, белая хозяйка швырнула младенца в огонь, но его спасли. Правая рука почти сгорела, а для работы на хозяев осталась левая. И Джеймс обращался в автобиографической книге к прадеду: «Мой однорукий прадед! Земля, с которой у тебя связано столько надежд, не принесла тебе всходов…»
Отец Джеймса – Ллойд Паттерсон – выучился в ньюйоркском театральном колледже на художника-декоратора, но когда в тридцатые годы чёрным запретили преподавать, вошёл в оргкомитет протестной забастовки. Полиция включила Ллойда «в чёрный список чёрных», означавший «белый билет» – безработицу и голодную смерть. Но тут в негритянской газете появилось объявление, приглашающее группу негритянской молодёжи на съёмки фильма «Чёрный и белый» в «Межрабпомфильм».
И в 1932 году мама Ллойда – Маргарита Глэско – благословила двадцатидвухлетнего сына на поездку в СССР в компании 22 гарлемских деятелей искусств, собранной видным деятелем «Гарлемского возрождения» Джеймсом Мёрсером Лэнгстоном Хьюзом. Хьюза позвали в СССР писать сценарий фильма о преступлениях американского расизма, но после начала съёмок в Крыму проект почему-то закрыли.
Компания во главе с Хьюзом отправилась после этого в Туркестан, а Ллойд Паттерсон остался в Москве, влюбившись в дочь разведчика Первой конной армии Будённого – художницу Веру Аралову. В 1933 году у них родился Джеймс, через два года – Роберт, а ещё через два года – Том. Роберт погиб после войны в автомобильной катастрофе, Том стал телеоператором, а двухлетний Джеймс превратился в мегазвезду советского кино.
Ллойд Паттерсон работал диктором радиопрограмм на англоговорящие стран, но в начале войны его контузило. Не долечившись, он поехал в Свердловск навестить эвакуированную жену и сыновей, а оттуда был командирован работать диктором на радио Комсомольска-на-Амуре. В марте 1942 года тридцатидвухлетний Ллойд Паттерсон потерял сознание, сидя в прямом эфире, его отвезли в госпиталь, но не сумели спасти.
А Вера Ипполитовна Аралова-Паттерсон – любимица Фурцевой – стала главным художником Дома моделей. Она делала эскизы костюмов для лучших театров Москвы, продавала свои картины Министерству культуры и частным клиентам, и одной из первых в стране получила звание Заслуженного художника РСФСР. Именно она в 60-е придумала женские сапоги «казачок» до колен по просьбе Любови Орловой, возмущённой тем, что «у мужчин есть сапоги, а у женщин нет».
После показа коллекции Веры Араловой в Париже, мода на сапоги «казачок» пошла по всему миру. И семья Паттерсонов- Араловых прочно вошла в советский бомонд и вселилась в квартиру одного из самых престижных домов Москвы – в начале набережной Тараса Шевченко. Эта сторона Кутузовского считалась кагэбэшной, а противоположная – цэковской.
Собственно, и в кинофильм «Цирк» Джеймс попал благодаря дружбе Веры Араловой с Любовью Орловой и Григорием Александровым. А когда из Америки приехала бабушка Джеймса – та самая Маргарита Глэско, активистка негритянской организации, благословившая Ллойда на переезд в СССР, Григорий Александров умолял её сняться в роли бабушки негритёнка. Но бабушка Джеймса объяснила, что, если в США её увидят качестве актриски, она дискредитирует свою общественную деятельность.
В пятом классе Вера Ипполитовна зачем-то засунула Джеймса в Рижское Нахимовское училище, и во время военного парада на Красной площади Сталину доложили, что в колонне марширует «негритёнок» из «Цирка». А через много лет Хрущёву пришло письмо от адмирала Ивана Исакова. Приводя в пример Джеймса Паттерсона, адмирал предлагал набрать для службы на флоте чёрных с юга США и водить их на демонстрации, подчёркивая советский интернационализм на фоне американского расизма. Он уверял: «Все остальное сделают их письма к родственникам и мировые средства массовой информации!»
Но пока военная бюрократия присматривалась к этой политтехнологии, Джеймс демобилизовался. Его угнетало навязанное Верой Ипполитовной амплуа морского офицера, и он первый и последний раз в жизни ослушался мать. А ещё отправил стихи на творческий конкурс Литературного института, и Михаил Светлов тут же взял Джеймса учиться в своём поэтическом семинаре и рекомендовал в Союз писателей СССР.
Стихи были графоманскими, но после фильма «Цирк» Джеймс оказался заложником образа «счастливого советского негра», бесконечно используемого то для телеагиток, то для военного шоу, то для литературного. Он был красив, востребован и всеми любим, но столько, сколько мы общалась, за спиной его мрачнел монументальный образ Веры Ипполитовны.
Каждая встреча с Джеймсом в ЦДЛ начиналась с предложения посмотреть новую картину мамы, но я так и не дошла до набережной Тараса Шевченко, потому, что Вера Ипполитовна держала сына на неприлично коротком поводке. Она всегда подходила к телефону сама, учиняла допрос и решала, подзывать Джеймса или нет. Выглядело это светски, но было умелым моральным обыском. Меня Вера Ипполитовна «приняла», выяснив в первом же телефонном разговоре, что я – счастливо замужняя с двумя детьми, ничем «не опасная сыну».
Больше никто из девиц нашей компании не пользовался таким доверием, и в расписном буфете ЦДЛа бывшего морского офицера дразнили «маменькиным сынком».
Ближайшим другом Джеймса был поэт Владимир Дагуров. Они оттеняли и подчёркивали друг друга: один наполовину африканец, второй – наполовину бурят; один – офицер-подводник, другой – врач-фармаколог. Оба открытые, лёгкие и праздничные. Джеймс, как и я, родился 17 июля, но на 24 года раньше. А Владимир Дагуров был старше меня на 17 лет и ухаживал за моей подругой – поэтессой Наташей Зайцевой.
Именно Владимир Дагуров настоял на том, чтоб я подписала первую публикацию хипповской кличкой Арбатова. Именно он в 1979 году руководил компанией литераторов, помогавшей нашей молодой семье переезжать из арбатских комнат в новую ясеневскую квартиру. Таскал мебель, тюки с вещами и ворчал: «Творческие люди, а уже нажили столько барахла!» Именно с ним мы обсуждали, как женить Джеймса, и радовались, когда у него начались серьёзные отношения с прехорошенькой поэтессой Ириной Толоконниковой.
А когда они зарегистрировали брак, ЦДЛовское братство подняло за это не одну рюмку водки и, конечно, обсудило цвет кожи будущих деток. Но до деток не дошло – Вера Ипполитовна не впустила невестку на порог шикарной квартиры и на крыльцо номенклатурной дачи. Джеймс разрывался между женой и мамой, но вторая побеждала с большим отрывом.
В 1991 году привыкшие жить на широкую ногу Араловы-Паттерсоны остались с двумя крошечными пенсиями. Прежде они кормились по факту верности режиму – картины Веры Ипполитовны закупались Минкультом, а Джеймс зарабатывал поездками по стране с чтением стихов от Бюро пропаганды при Союзе писателей СССР. И Вера Ипполитовна почему-то решила, что если молочные реки и кисельные берега обмелели на Родине, они, конечно же, ждут в Америке. Она железной рукой развела сына с Ириной Толоконниковой и увезла в 1994 году в Вашингтон.
Это поразило всех, ведь Джеймс когда-то писал: «Иногда я думаю, как бы сложилась моя судьба там, в Америке? И понимаю, наказан был бы со дня рождения… В тридцати штатах моим родителям грозило бы десятилетнее тюремное заключение, в пятнадцати – смертная казнь. И только за то, что белая породнилась с чёрным!»
Будучи дома культовыми персонажами, Джеймс и Вера Ипполитовна не понимали, что для Америки они всего лишь пожилые экономические эмигранты. Вере Ипполитовне исполнилось 83, а Джеймсу – 60, но она вбила сыну в голову, что, не будучи ярким поэтом на родном языке, он станет звездой на английском, которым почти не владеет.
Какое-то время перебивались продажей её картин, а Джеймс читал стихи нашим эмигрантам. Но количество поклонников живописи Веры Араловой исчерпалось так же быстро, как и количество слушателей Джеймса Паттерсона. В 2001 году Вера Ипполитовна умерла, и Том, живущий в Москве, захоронил её прах на Армянском кладбище в могилу младшего брата Роберта.
Получилось, что если «киномама» – Любовь Орлова в фильме «Цирк» – прятала «негритёнка» от чужих глаз; то Вера Ипполитовна предъявляла его как аргумент сперва в нашей стране против Америки, а потом в Америке против нашей страны. Задумывалась ли эта блистательная женщина хоть раз за свои 90 лет о том, что сделала из Джеймса выставочного пуделя, которого таскала за собой на поводке, не дав не только создать семью, но и остаться в своей стране?
Потеряв мать, Джеймс впал в депрессию и перестал выходить на связь. Пресса сочинила, что «спился и умер в Вашингтоне», но все, кто знал Джеймса, понимали, что это не про него. Потом его показали по телеку исхудавшим и постаревшим на убогой кухоньке социального жилья. С конца семидесятых до конца девяностых Джеймс не менялся – был стабильно молод, красив и элегантен, и потому казалось, что телевизионщики сняли отдалённо напоминающего его старика. Просочились слухи – попал на операцию, там его случайно инфицировали, потом долго лечили от этого.
И 17 мая 2014 года телепрограмма «Прямой эфир» организовала телемост к 80-летию Джеймса. В московской студии плакала бывшая жена – Ирина Толоконникова-Паттерсон, искавшая его все эти годы, а заторможенный Джеймс твердил из вашингтонской студии как попугай, что не взял её в эмиграцию потому, что боялся трудностей. И что реальные трудности оказались серьёзнее предполагаемых.
Рассказывал, как больной и обессиленный потерял однажды сознание прямо за письменным столом, и если б через несколько часов случайно не зашёл социальный работник, лежал бы уже на кладбище. При этом не вспомнил, что точно так же потерял сознание, сидя в прямом эфире, его отец. И тоже в чужой стране. Но с Ллойдом это случилось во время войны; впрочем, и эмиграция стала для Джеймса войной, которую он проиграл.
Ирина Толоконникова-Паттерсон требовала признания, что эмиграция была ошибкой. И Джеймс согласился, хотя это признание было уже не важно ни ей, ни ему, ни зрителям. С экрана смотрел одинокий растоптанный старик, передвигающийся на коляске и не готовый ответить самому себе, зачем, будучи советским символом борьбы с расизмом, ринулся в страну, где его чёрного прадеда младенцем швырнули в огонь, а чёрного отца лишили права преподавать?
И, будучи отставным офицером-подводником, так и остался крошечным негритёнком из фильма «Цирк», которого передают из рук в руки. В одном интервью Джеймс говорил: «Я никогда не хотел уезжать навсегда…» Но «навсегда» уже захлопнуло его безжалостной эмиграционной крышкой, оставив от прошлого только блины со сметаной, которые научилась готовить его сиделка из Камеруна.
Джеймс обещал на телемосте, что вернётся в Россию и у них с Ириной «всё будет хорошо». Ирина плакала, а зал вежливо аплодировал. Меня не было в Москве, в студии сидел наш общий друг поэт Владимир Дагуров, но кто бы там ни сидел, ничего уже нельзя было починить и поправить.
К слову, в 2004 году я переехала на Шмитовский проезд, и оказалось, одна из комнат в бытность квартиры коммуналкой принадлежала отцу Владимира Дагурова – доктору филологических наук, народному поэту Бурятиии Геннадию Дагурову. А Владимир заходил сюда и оставался переночевать. Поражённые совпадением, мы стали копаться с Дагуровым через 40 лет знакомства в датах и накопали невероятное!
Оказалось, его отец – Геннадий Дагуров 1909 года рождения; отец Джеймса – Ллойд Паттерсон 1911 года рождения; и мой отец – Иван Гаврилин 1910 года рождения пересекались теснее, чем мы. Геннадий Дагуров учился одновременно с моим отцом в ИФЛИ, только на разных факультетах. Дагуров на литфаке, а мой отец – на истфаке, но тоже писал стихи. Защитив диплом, мой отец начал работать в Редакционно-издательском институте, а Геннадия Дагурова назначили оргсекретарём Бурят-Монгольского отделения РАППА – Российской ассоциации пролетарских писателей.
Именно тогда Максим Горький написал статью-донос на поэта Павла Васильева со словами: «…А те, которые восхищаются талантом П. Васильева, не делают никаких попыток, чтобы перевоспитать его. Вывод отсюда ясен и те и другие одинаково социально пассивны, и те и другие по существу своему равнодушно „взирают“ на порчу литературных нравов, на отравление молодёжи хулиганством, хотя от хулиганства до фашизма расстояние короче воробьиного носа…»
Арестованный после статьи Павел Васильев признал под пытками, что готовил покушение на Сталина. Расстреляв его в 1937 году в Лефортовской тюрьме, начали арестовывать его окружение. Разнарядка пришла и на Геннадия Дагурова, преподававшего зарубежную литературу в техникуме Улан-Удэ. Услышав от родственника о надвигающемся аресте, Геннадий Дагуров написал заявление об увольнении, собрал вещмешок, встал на лыжи и ушёл в тайгу.
Жил охотой, рыболовством, а через полгода вышел к Нюкже – бывшему золотому прииску имени Блюхера в Амурской области – назвался чужим именем, устроился в школу завучем, заработал денег и поехал в приёмную Калинина в Москве. Выслушав Геннадия Дагурова, помощник Калинина посоветовал никому не рассказывать о бегстве в тайгу, ни за что не возвращаться в Бурятию и направил его преподавать в педагогический техникум Нальчика.
Оттуда Геннадий Дагуров ушёл добровольцем на фронт, был ранен, контужен, дошёл до Берлина, стал кавалером ордена Отечественной войны 1-й степени и ордена Красной Звезды. А после войны работал в Советской оккупационной зоне Лейпцига завучем и преподавателем русского-литературы. В это же время мой отец организовывал в оккупационной зоне Лейпцига издательство на русском языке. А позже Геннадий Дагуров получил комнату в квартире, где я в данную секунду стучу по клавишам компьютера.
В 1934-м мой отец стал зам. главного редактора Молодёжного вещания Радиокомитета, и вскоре в Радиокомитет пришёл работать отец Джеймса – Ллойд Паттерсон. И отец, и Ллойд дружили с Юрием Левитаном, с семьей которого нашу семью позже связали сложные перипетии. Говорят, не мир тесен, а слой тонок. И мы с Володей и Джеймсом мистическим образом оказались рядом в многослойном пироге страны, не подозревая, что в предыдущем слое этого пирога наши отцы так плотно пересекались на гуманитарной передовой.
Глядя в окно, у которого когда-то стояли молодые поэты Владимир Дагуров и забегавший с Кутузовского Джеймс Паттерсон, я мысленно черчу на пресненской карте причудливый четырёхугольник. На одной из его вершин породнивший нас расписной буфет ЦДЛ. На другой вершине, на набережной Тараса Шевченко, квартира Араловых-Паттерсонов, куда я так и не пошла смотреть картины матери Джеймса. На третьей вершине четырёхугольника – могила украинки Веры Араловой и её младшего сына Роберта на Армянском кладбище. Почему на Армянском, уже никто не расскажет… А на четвёртой вершине – моя квартира, где жили Дагуровы.
И сложив обнаруженные даты, уцелевшие фотографии и запомнившиеся фразы, можно нафантазировать, как несуразно одетые длинноволосые студенты Дагуров и Гаврилин спорят о поэзии возле здания ИФЛИ в Большом Трубецком переулке так же, как мы будем спорить в буфете ЦДЛ через 40 лет. Или нафантазировать, как позже мой, уже строго одетый и коротко стриженный отец обсуждает решения ХVII партсъезда со строго одетыми и коротко стриженными Ллойдом Паттерсоном и Юрием Левитаном. На них смешные широкие галстуки, в пепельнице гора окурков, а Радиокомитет находится на Страстном бульваре и называется «Студия Радиофильм».
Через три года Радиокомитет выдаст Ллойду «пропуск-вездеход», он побежит на работу под бомбежкой, и его контузит во время налета немецкой авиации. Перед смертью он навестит эвакуированную семью в Свердловске, откуда ведёт программы Юрий Левитан. Радиовышки в Москве демонтированы, а Левитан живёт в свердловском бараке в условиях полной секретности, но друзей к нему пускают, тем более таких, как Ллойд. Геннадий Дагуров находится в это время на фронте, а мой отец заведует в Воениздате отделом, выпускающим листовки и брошюры, поднимающие боевой дух Советской армии, и ездит в командировки как военный журналист.
Несмотря на помощь союзников, Америка казалась нашим отцам, патриотам-трудоголикам – американцу, буряту и русскому – бесповоротным злом. Ллойд Паттерсон попробовал её на своей «чёрной» шкуре; а Геннадий Дагуров хоть и прятался в тайге от Сталина, клеймил вместе со своими студентами происки американской военщины.
Мой отец никогда не говорил об Америке и никогда не рассказывал, что одна из его сестер, закончив факультет иностранных языков, была командирована туда с мужем торговать русскими мехами. В Лос-Анджелесе она родила сына и, вернувшись домой, громко шутила, что мальчик может баллотироваться в президенты США. И дошутилась до того, что в 1953 году её мужа арестовали как американского шпиона и расстреляли бы, не случись долгожданная смерть Сталина. Имущество конфисковали, на работу по специальности не брали, она начала выпивать и вскоре умерла от пневмонии.
Как Ллойд Паттерсон и Геннадий Дагуров, мой отец был человеком начала прошлого века – жил, работал и воевал в чёрно-белом мире. Джеймс и Владимир – люди середины прошлого века, в конце которого СССР и США стали казаться странами-перевёртышами, и Джеймс поверил в это. А для меня, родившейся перед VI Всемирным фестивалем молодёжи и студентов, «Америка», начавшаяся с кинофильма «Цирк», закончилась опустевшими и остекленевшими глазами Джеймса на телемосте. Она всё-таки выманила и высосала «негритёнка». И я не прощу этого ни ей, ни ему, ни себе. И самоуверенно думаю, а вдруг сумела бы отговорить от эмиграции?…
В девяностые, когда США выглядели «решением всех проблем», американская «Chicago’s Organic Theatre Company» объявила конкурс драматургии «Новые голоса из России», о чём сообщила тряпочная растяжка через Тверскую улицу. А что тогда было убедительней тряпочной растяжки? Конкурс осел в театре Ермоловой, и драматурги потащили туда заявки на пьесы. У нас заявки тогда писали только на киносценарии, а пьесы носили в театр готовыми.
Но тем, кого это насторожило, объяснили, что надо учиться жить в цивилизованном мире. Я не писала заявку не из подозрительности, а потому, что не умею. И, садясь за пьесу, повесть или роман, плохо представляю, чем там кончится дело. А вместо заявки отправила на конкурс одноактовки на двух молодых актёров под названием «Дранг нах вестен». Они игрались без декораций, на которые тогда ни у кого не было денег, и потому, кто и где их только не ставил.
С конкурса позвонили и назначили встречу в театре Ермоловой. Перед означенным кабинетом сидела очередь немолодых кассовых драматургов, собравшихся стать «новыми голосами из России», но меня почему-то вызвали без очереди. Американский режиссёр, руководивший конкурсом и бойко лопотавший по-русски, предложил написать заявку на полнометражную пьесу, которая стала бы продолжением приглянувшейся ему одноактовки.
Одноактовка «Дети подземелья» была о том, как в голландской электричке встречаются русская девушка, едущая на заработки телом, и русский эмигрант, выдающий себя за американского профессора. Режиссёр махал руками, брызгал слюной и утверждал, что это история покруче «Кабаре». Америка – страна эмигрантов, и над пьесой будут сперва рыдать во всех театрах страны, а после голливудской экранизации во всех кинотеатрах мира.
Мы бы не договорились, но американец предложил немедленно заключить договор и выдать аванс. Я была свежеразведённой матерью двух подростков без всяких видов на алименты и согласилась подписать договор, но не на заявку, а на полнометражную пьесу. Американец достал образец договора и протянул сто долларов, авансировав полнометражную пьесу суммой, которую герой одноактовки «Дети подземелья» предлагал героине за один коитус.
Стало ясно, что конкурс с тряпочной растяжкой – афера, американец держит нас за лохов, но осталось загадкой, зачем это ему? Договор скрепили подписями директор театра Ермоловой Марк Гурвич и завлит театра Нонна Голикова – внучатая племянница Любови Орловой, «киномамы» Джеймса Паттерсона. Чикагский режиссёр улетел с мешком русских заявок, а я принесла обещанную пьесу Марку Гурвичу, и он торжественно и постранично отправил её в Америку факсом.
Прошел месяц, полгода, год… ответа не было! В сохранившемся договоре – жемчужине моего архива – от имени и на бланке некоего «Органик театра» (Чикаго, Иллинойс) на месте имени-фамилии американского режиссёра, стояло небрежное каля-маля, в котором с трудом угадывалось имя Ричард.
А потом из Янгстоунского университета приехала славистка Мелисса Смит, предок которой приплыл в Америку именно на судне «Мэйфлауэр». Она стала подолгу жить в России, смотреть с нами бомбёжки Югославии и кричать собственному отцу в телефонную трубку: «Они врут вам по телевизору! НАТО убивает мирных жителей!» Короче, совсем обрусела.
Мелисса перевела две мои пьесы, включая ту, что была написана для «Органик театра», и позвонила туда. Но ей ответили, что никакого конкурса «Новые голоса из России» сама «Chicago’s Organic Theatre Company» не проводила и не планирует. А этот самый Ричард действительно у них работал, но уволился и уехал в Россию, которая его так вдохновила, что он сочинил мешок заявок на сценарии для Голливуда, и с одной из заявок уже начали работать.
Мы долго хохотали не столько над этим, сколько над собой. А через несколько лет Мелисса случайно узнала, что Ричард внезапно умер. Дождался ли он голливудской экранизации по ворованной российской заявке, так и осталось тайной. И Мелисса Смит извинялась за него от имени всей Америки и уговаривала меня съездить в Янгстоун на премьеру другой моей пьесы, но мне было некогда.
Потом артисты и писатели стали летать в США «поживиться на ностальгии», и один американский продюсер, выговаривающий букву «р», как в плохом еврейском анекдоте, уболтал меня по телефону на гастрольный тур. Перечислил десять городов, начал оформлять приглашение и попросил телефоны моих американских друзей, чтоб внести встречи с ними в график поездки. Учившая немецкий в школе, университете и институте, я даже стала листать англо-русский разговорник.
Но из Калифорнии позвонила подруга детства:
– Машка! Наконец мы наболтаемся! Мы с Джерри разгородим огромную комнату Эстер – у тебя будет своя спальня!
– Какую ещё комнату?
– Звонил твой продюсер, сказал, экономит на гостинице и еде, и по всем городам ты будешь жить и питаться у друзей. Я ж понимаю, у вас в России совсем нет денег!
А на следующий день я узнала от писательницы, провезённой этим продюсером по Америке, как он таскал её из штата в штат на машине, кормил пакетами из Макдоналдса и спихивал на ночлег «к своим». Поняв, с кем имеет дело, писательница требовала гонорар перед каждым выступлением.
– Вы шо мне не вегите пго деньги?
– Не верю!
– Остановите любого гуского на Бгайтоне и спгосите его за меня!
– Деньги, или я не выйду на сцену!
– Но я не дегжу с собой такой кгупной суммы, мы, амегиканцы газмещаем такие суммы на кагточке!
– Отменяйте вечер!
– Ну, хогошо-хогошо, вот вам деньги, но только потому, что вы гусская и я гусский!!
Я отказалась от гастрольного тура, и продюсер заголосил в телефон:
– А шо вы хотели, догогая? Это ногмальная амегиканская пгактика! Наши гусские, в смысле – евгеи, в смысле – уже амегиканцы, очень гостепгиимны! Они все гехнулись от скуки! Шо им за тгуд потегпеть в доме пагу ночей известного человека, столик накгыть и погогдиться пегед знакомыми? Мы с вами сделаем на этом хогошие деньги! Вы шо думаете, наши, в смысле – ваши, когда пгиезжают, делают по-дгугому? Они экономят каждый цент, шобы купить жене на гаспгодаже лишний лифчик! Я и птицу покгупней вас к знакомым селил!
Эта прививка уберегла от сотни подобных предложений, несмотря на то, что Америка для бывшей хиппи всё равно, что для мусульманина хадж в Мекку. Но было понятно, что, если страна посылает за мной таких проводников, ехать не стоит.
А однажды писательница Ольга Славникова удивилась:
– Ты ни разу не была в Нью-Йорке? Поехали на Книжную ярмарку – в этом году Россия главный гость!
– В Нью-Йорк? Муж – гражданин Индии, это засада с визой в любом посольстве!
– Как член жюри, оформишь с мужем визы в делегации премии «Дебют».
Ольга Славникова координировала работу литературной премии «Дебют», делающей для молодых писателей в сто раз больше, чем минкульт, минпечать, литинститут и шесть тянущих друг с друга оделяло союзов писателей. В описываемом году я была членом ротируемого жюри в номинации «крупная проза», прочитала уйму текстов и имела как формальное, так и моральное право ехать от «Дебюта». И появилось ощущение, что ехать надо.
– Боюсь, тебе не понравится Нью-Йорк, – предупредила Ольга. – Я – уральский человек, люблю, когда в городе много железа, а в Нью-Йорке сплошное железо.
И мы с мужем оказались писателями, едущими на Книжную ярмарку сбоку припека от министерского списка. Тем более что после Книжной ярмарки в Израиле министерство вычеркивало меня из «ярмарочных» писателей, даже если в ярмарочной стране только что вышла моя книга.
С Израилем у меня не сложилось, как ни уверяли, что пепел Клааса застучит в еврейскую половину моего сердца прямо в аэропорту Бен-Гурион. Но то ли не застучал, то ли его заглушили обступившие советский бардак, хамство, пофигизм и непрофессионализм, а Книжная ярмарка показалась такой местечковой, словно её строили под ключ и начиняли под потолок конченые антисемиты.
Толпу российских писателей таскали по аудиториям, набитым пожилыми эмигрантами, пришедшими досыта наговориться по-русски и объяснить выступающим «как им обустроить Россию». А я не умею вести себя как профессионалы по сшибанию ностальгической деньги:
– Хочешь на них заработать? Говори, что в России всё ужасно! Денег нет, еды нет, медицины нет! Нет будущего, мы им завидуем, но эмигрировать не получается…
В одной из аудиторий несколько пафосных бабушек объявили себя политическими эмигрантками и обиделись, когда я стала нудно разъяснять, чем экономический эмигрант отличается от политического. И что называть страну эмиграции «историческая родина» такая же бессмыслица, как называть «историческими» приёмных родителей, имея при этом биологических. А ещё честно ответила, что считаю Израиль бесперспективным западным проектом, на который несколько моих предков положили жизнь.
Я действительно считаю, что все колонии, находящиеся далеко от их метрополий, ждёт одинаковая судьба, хотя мой прадед по материнской линии Йосеф Айзенштадт, честно говоривший и писавший об еврейской колонизации Палестины «Хиббат Ционом», баллотировался с этой программой в белорусскую думу. Он был арестован и просидел в тюрьме все выборы. При этом, будучи социалистом-атеистом, как все его соратники, не подклеивал к теме колонизации Палестины цитат из литературных памятников о земле, принадлежащей евреям в лохматые времена.
Но в Израиле нельзя говорить, что думаешь, тебя тут же объявят засланной антисемиткой… И это пожаром понесётся по всей стране, расположившейся на площади вдвое меньше Московской области с населением втрое меньше московского и амбициями величиной с Мировой океан. Интернет-ресурсы тотчас оккупировали кликуши, поклявшиеся сжечь мои книги на центральной площади Иерусалима и собрать подписи за запрет моего следующего въезда.
А что может выглядеть печальней с трудом эмигрировавшего еврея, грозящего закрыть границу своего государства? И что может выглядеть позорней еврея, копирующего фашистов, сжигавших на берлинской площади Оперы книги, «чуждые арийскому духу»? Я ожидала объятий маленькой страны с «близкими-родными-умными-чуткими-тонкоорганизованными евреями», помещёнными в теплицу, но на меня пёрли крикливые совки, объяснявшие, как, где, с кем и зачем я должна жить, что думать и как чувствовать.
Это казалось путешествием на машине времени по худшим опциям социализма. Да ещё истерическая атмосфера «факта кольца, обстрелов и терактов». И бесконечные заявления о «богоизбранности» в сочетании с отвращением к иудейской традиции и ивриту. Да ещё наблюдаемые на родине в полном советском шоколаде, исступленно рассказывающие о зверствах антисемитизма, словно понаехали не из нашей страны, а из Российской империи восемнадцатого-девятнадцатого века.
Полностью ощущение бесперспективности Израиля накрыло, когда попросила на рецепции иерусалимского отеля вызвать такси, а служащий ответил:
– Придётся ждать! Вы же не поедете с арабом!
– Почему я не поеду с арабом?
– Вы поедете с арабом? – гаркнул он на всё фойе, и оно с изумлением обернулось на меня.
– А чем араб за рулём отличается от еврея?
– Тем… что он – араб… – прошипел служащий, и фойе закивало.
Тогда я потребовала такси исключительно с арабом. Именно с арабом, и только с арабом. Хотя до сих пор не понимаю, как они различают друг друга?
Но стоило арабу газануть и услышать, что я из России, он заявил на прекрасном русском:
– Я учился в Москве! Знайте, это наша земля, и евреев здесь не будет, даже если на это уйдёт жизнь нескольких поколений моей семьи! Так я воспитываю сыновей и внуков!
Страна, воюющая в стольких поколениях, делает войну национальной идеей и постепенно становится военной базой с менталитетом военной базы. И уже не может и не хочет выйти из агрессивного сценария, чтобы стать частью решения, а всё шире и глубже становится частью проблемы. Но, как говорил один мудрый соратник Милошевича, трагедию Сербии подтолкнуло то, что Милошевич не осознавал масштаба страны и примерял имперскую мантию.
Я безуспешно искала на этом агрессивном лоскутке израильской земли своё пронзительное, подкожное, генетическое… но никто в Иерусалиме и Тель-Авиве не знал, как найти среди населения в 8 000 000 человек потомков моей небезызвестной родни, чтоб я привязалась к этой земле хоть какими-то тонкими ниточками.
Мой прадед Йосеф Айзенштадт отдал жизнь пропаганде построения города Солнца и умер в 1939 году на Арбате, пропитав сионизмом сердца пятерых сыновей. Старший сын – Самуил Айзенштадт – тот самый гебраист, что создал в Румянцевском музее отдел литературы на идише и иврите и спас от уничтожения коллекцию Шнеерсона.
В 1925 году он уехал в Палестину и после создания Государства Израиль заведовал Центральной канцелярией Совета по ивриту, был профессором Тель-Авивского университета, организовывал Высшую Школу Юриспруденции и Экономики, а также Архив труда при Всеобщей Федерации Трудящихся. Он представлял на международных конгрессах Движение Мира в Израиле и неудачно баллотировался от Компартии Израиля в президенты после смерти Хаима Вейцмана. Книги Самуила Айзенштадта выходили в Израиле, Великобритании, Польше и России, а его фотография висит на сайте главной библиотеки нашей страны.
На мой запрос посольство Израиля сообщило, что именем Самуила Айзенштадта назван зал в Доме Науки, но ни один человек на Книжной ярмарке не знал о существовании самого Дома Науки. Самуил Айзенштадт строил Эрец Израиль для своих детей. Но старшая дочь – моя покойная тётя Пнина – бежала в Лондон, поняв, что нельзя жить в стране, где никогда не кончится война. А младший сын – архитектор Эльяким Айзенштадт – покончил собой. Осталась его дочь – художница Шошана Левинсон, но я не нашла и её.
Не удалось обнаружить и потомков младшего сына Йосефа Айзенштадта – Абрама, отправившегося в 14 лет в Палестину вместе с моим дедом и попавшего в кибуц. Он стал пчеловодом и владельцем апельсиновых плантаций, которые передал сыну. Передал бы и второму сыну, но второго убили арабы.
Мой дед Илья – четвёртый сын Йосефа Айзенштадта, полиглот, ездивший после гимназии в Палестину, чтобы закончить там школу восточных языков. Семейная легенда гласит, что он вернулся в СССР выучиться в Тимирязевской академии и поднять с помощью этого багажа сельское хозяйство Палестины, но из СССР его больше не выпустили. Однако это легенда. По всем приметам, посмотрев на Землю обетованную собственными глазами, дед просто больше туда не рвался, даже несмотря на то, что в 1925 году демонстративно вышел из компартии.
В семидесятые в Израиль отправился внук второго сына Йосефа Айзенштадта – Исаака – начинающий художник Александр Айзенштадт. Он стал религиозным деятелем, вернулся в Россию и создал в Подмосковье ешиву, а в Москве – Центр Изучения Торы. И параллельно религиозной деятельности продолжил писать картины.
Однако, уважая подвижничество родственников, участвовавших в создании проекта под названием «Израиль», я не обнаружила в нём для себя «ни почвы, ни судьбы», потому что не нашла там «моих евреев» – интеллигентов, книжников, очкариков, зануд, просветителей и бессребреников.
Мои евреи – трогательные старики, говорившие между собой на идиш, а со мной со смешным акцентом; картавые, музыкальные, сентиментальные, трезвенники, сладкоежки, душащие гиперопекой детей и внуков. Бродя арбатскими переулками, я слышу их неуверенные шаги и тихие, но твёрдые голоса; вижу силуэты их шляп, пыльников, поблескивание старомодных очков и различаю следы их плоскостопых ног на асфальте.
«Мои евреи» остались со мной мебелью девятнадцатого века и растрепанными старыми книгами, напечатанными справа налево. Они подмигивают то конфетницей с отбитым краем, то уцелевшим столовым прибором, то шкатулочкой в сетке морщин. А в ящичке для швейных принадлежностей поблескивают перламутровые пуговки от их шёлковых блузок и байковых кальсон. Я пишу эти строки, и «мои евреи» одобрительно кивают с фотографии на стене.
И когда мы с братом расспрашивали парализованного деда, что такое сионизм, он отвечал, с трудом выговаривая слова и загибая неслушающиеся пальцы, – это культура, взаимовыручка, терпимость и пацифизм. То есть ровно то, чего я не увидела в Израиле, где встретила в основном «не моих евреев», а евреев, не способных выйти из войны, как из эпидемии, потому что не отделяют больных от здоровых.
Я тоже не знаю выхода из конфликта, но мне понравилась инициатива ресторана неподалеку от Натании, предложившего скидку арабам и евреям, готовым сидеть за одним столом. И предлагала бы ещё госдотации смешанным семьям, пока бы всех не переженила.
Моя родня по материнской линии приехала в Москву из Польши в начале прошлого века, и я вижу по ним, что век – слишком короткий срок для адаптации к новой стране. Растворив «еврейское» в советском, маман знает ровно два слова на идише, не может прочитать на нём даже книгу собственного деда, но при этом ни секунды не понимает, про что Достоевский.
Она уже не умеет готовить фаршированную щуку, но у неё никогда не получатся правильные русские пироги. Российские просторы, дающие мне ощущение неисчерпаемой свободы и защищённости, вызывают у неё мистический ужас, и, глядя на карте, куда я лечу, она прощается, словно меня запускают в космос. Россия для неё – космос, ей было бы комфортней жить в местечке.
Одним словом, обжегшись на Книжной ярмарке Иерусалима, я не сомневалась в достоинствах её старшей нью-йоркской сестры. А уйма моих коллег ежегодно летала на BookExpo за собственные деньги, чтобы прильнуть к собранным в одной точке издательским мощностям планеты – в Jacob K. Javitz Convention Center на берегу Гудзона, в центре Манхэттена.
Нагуглив эту громадную стеклянную гробину имени нью-йоркского сенатора Джейкоба Джейвица, я почувствовала себя Золушкой, а Олю Славникову – феей, превращающей тыкву в американскую визу. Россия впервые в истории объявлялась почетным гостем ярмарки, но с приглашениями с американской стороны начался затык – они сперва досадно опаздывали, а потом опаздывали почти непоправимо. Из суеверия мы не бронировали отель до получения виз, ведь перед нами американцы отказались впускать Кобзона.
Приглашения появились впритык к вылету, и молодой обаятельный представитель американского посольства задал мне двадцать коварных вопросов о Книжной ярмарке, а мужу только один:
– Сколько лет вы живёте в России?
Услышав в ответ цифру 27, он поднял бровь и объявил:
– Мария Арбатова получает визу на год, а Шумит Датта Гупта – на десять! С Индией у нас подписано одно соглашение, а с Россией – другое.
Он лукавил, далеко не все граждане Индии получали визы на 10 лет, но образование, происхождение и уровень английского у мужа являлись предметом охоты США. Ведь индийцы не только миролюбивые и англоговорящие, но ещё легко адаптирующиеся, заточенные на семейные ценности и не имеющие этнической преступности. Америка выманила к себе уже 3 100 000 индийцев.
И 75 % представителей индийской диаспоры старше 25 лет имеют высшее образование, хотя по общеамериканскому показателю высшее образование только у 31 %. Трое индоамериканцев нобелевские лауреаты, двое – занимали губернаторские посты, а 300 000 – трудятся в Кремниевой долине.
Получив визы, муж ухватил по Интернету последний номер ближайшего к Джейкобу Джейвицу отель «Imperial Court». Сайт отеля ласкал глаз – вход охраняли золочёные статуи со светильниками в руках, мраморные стены фойе отражались в витражных потолках, а номера были оформлены в стиле ар-деко. Двести долларов в сутки показались ничтожной ценой за такое великолепие, а 79-я улица – достойнейшей частью Манхэттена.
Писатели рвутся на Книжные ярмарки, чтобы презентовать новую книгу и получить мешок предложений на её перевод и переиздание. В реальности этого не происходит, а каким образом книги попадают к иностранным читателям, до конца понимают только литературный агент и небесный диспетчер.
Мы с мужем повезли в Нью-Йорк написанную в соавторстве книгу «Испытание смертью». Нормальные люди сперва издают книгу, а потом её экранизируют, у нас всё наоборот. Меня уговорили написать «феминистский сценарий» о первой в мире женщине полковнике разведки Зое Воскресенской-Рыбкиной, поклоннице и сотруднице великой Коллонтай. Известная моему поколению как писательница Зоя Воскресенская, полковник Рыбкина работала под прикрытием пресс-секретаря посла Александры Михайловны Коллонтай, представляющей СССР в Финляндии и Швеции.
Зоя Воскресенская-Рыбкина была одной из героинь проекта Первого канала и СВР о десяти великих советских разведчиках. Когда съёмки начались, поступило предложение написать для этого же проекта сценарий о судьбе легенды мировой разведки Алексея Козлова, работавшего в 85 странах.
Я совсем не понимала, как писать о ЮАР, ядерных испытаниях, международной политике конца семидесятых и спецоперациях полковника Козлова, благодаря которым рухнул режим апартеида в ЮАР и была остановлена гонка ядерного вооружения. По счастливой случайности, муж оказался не только физиком, учившимся в РУДН у самого Якова Терлецкого, но и представителем индийского политического клана, глубоко погруженного в большую политику.
Таким парадоксальным образом бывшая хиппи и иностранец получили для сценария только что рассекреченные документы Службы Внешней Разведки о работе Алексея Козлова в ЮАР и двух годах жизни в тюрьме контрразведки ЮАР, где его безуспешно пытали представители разведок шести стран. В фильм, естественно, не вошло всё, что было задумано, и пришось писать книгу.
Нам повезло – Алексей Михайлович Козлов успел посмотреть фильм и прочитать книгу. И даже похвалил, хотя до этого убеждал меня, что работа разведчика-нелегала состоит не из гульбы и пальбы, а из долгих и скучных месяцев поиска и ожидания. Но формат есть формат, и книга поехала на Книжную ярмарку, потому что при всей сложности и многослойности чётко укладывалась в запросы американского рынка – русский Джеймс Бонд, водка, шпион, любовь, медведь, КГБ, тюрьма и пытки.
Мы ехали как соавторы, но, в отличие от Ильфа и Петрова, были супругами и не планировали описывать увиденное вдвоём – это бы кончилось разводом. Ильф и Петров совершенно не знали английского. Я тоже его никогда не изучала и объясняюсь на уровне магазина, но муж думает на английском и пишет на нём романы.
И ещё, в отличие от Ильфа и Петрова, мы не брали рекомендательных писем и не подтягивали многочисленных тамошних знакомых. Ведь эмигранты, уверяя нас и себя в верности выбора, показывали бы исключительно глянцевые места Манхэттена, а мы хотели увидеть его в собственном соку.
В поездках я выступаю перед читателями, самонадеянно считая это частью просветительской миссии. И если где-то на планете есть русскоязычные, всегда найдётся человек, готовый заработать на моей встрече с ними. Я черкнула нескольким приятелям, меня запараллелили с брайтонскими продюсерами, и речь пошла о гостиной «Davidzon Radio». А что для бывшей радиоведущей приятней радиогостиной?
Смутил анонс, появившийся на сайте радио «Давидзон»: «Долгожданная творческая встреча с ГЛАВНОЙ ФЕМИНИСТКОЙ России – МАРИЕЙ АРБАТОВОЙ. Известная писательница и общественная деятельница, президент „Клуба женщин, вмешивающихся в политику“, Член Союза писателей Москвы, Союза театральных деятелей России и телеведущая – приглашает всех слушателей Davidzon Radio на ОТКРОВЕННЫЙ разговор о современной России. „ЧЕМ ЗАНЯТСЯ ПУТИНУ НА ТРЕТЬЕМ СРОКЕ“, „ЧЕТЫРЁХЛЕТНИЙ СПОР С НОВОДВОРСКОЙ О ЗАЩИТЕ ЮРИСТА ЮКОСА“, а так же „КАК ЧЕСТНО СТАТЬ ДЕПУТАТOМ ДУМЫ“, „КАК ПОПАСТЬ В КНИГУ РЕКОРДОВ ГИННЕСА“ и многое другое… Откровенный диалог обо всем…?!!!»
На просьбу отредактировать эту ахинею, продюсер Людмила возразила по телефону:
– Это ж Брайтон! Тут не надо высоких материй! Люди хотят понять, за что они уже заплатят свои 25 долларов! И поговорите в прямом эфире с нашим журналистом, иначе я за неделю не соберу зал! Июнь, жара – все разъехались!
Журналист с «радио Давидзон» позвонил перед нашим вылетом с вопросами о российской политике – ведь это самая острая тема жизни Брайтона. После чего начались «звонки радиослушателей», и, мама дорогая, удивлена была даже я, обвыступавшаяся в радиопрограммах. Казалось, звонили израильские эмигранты, писавшие гадости в мои блоги – с теми же самыми оборотами речи, с той же самой орфографией и пунктуацией – словно они всей шоблой переместились из Израиля в Нью-Йорк.
Ведущий отключал от эфира за хамство каждого второго, но все они оказались не «израильскими штыками», а американско-русскоязычными, ведь вся колбасная демшиза напечатана на одном станке. В силу насыщенности российской жизни они купали меня в прошлогоднем снегу, и я не понимала вопросов, у нас на повестке дня давно стояли другие темы и персоналии. Стало ясно, для кого Людмила сочинила анонс – ничего другого они бы не поняли. Тем более что тоже были «не моими евреями».
Разница израильских и ньюйоркских «не моих евреев» состояла только в том, что вторые кричали, как преданы «исторической родине», какое счастье жить в Израиле, нон-стопом воюющем на своей территории, хотя жили в Америке, нон-стопом воюющей на чужой территории. Одна обзывала меня юдофобкой; другой клялся, что мне за антисемитизм платят большую-пребольшую кремлёвскую зарплату; третий уверял, что еврейская идея торкнет меня в сердце, и я эмигрирую в Израиль; четвёртый переживал, что я не погибла в поездке на Землю обетованную от рук арабских террористов, и т. д.
Масла в огонь подлила Валерия Новодворская. Наши отношения прошли стадии от нежной любви до жёсткой дистанции. Когда мой второй муж Олег Вите занимался в 1999 году слиянием демократических партий в «Союз Правых Сил», Валерия Ильинична читала на моих днях рождения стихи. Развод сделал меня менее привлекательной в её глазах, а дискуссия в программе Владимира Соловьёва поставила на отношениях точку.
Так что в эфире «Давидзон-радио» Валерия Ильинична объявила:
– Если Арбатова соберется в Нью-Йорк, я встану возле аэропорта с плакатом: «Арбатова, гоу хоум из Америки!»
Короче, ждали меня с распростёртыми объятиями.
День первый
Мчась в Шереметьево по ухоженной Ленинградке, я вспомнила экзальтированного блогера, описавшего как, выйдя из аэропорта Кеннеди, он рухнул на лавочку и зарыдал оттого, что, наконец-то, дышит воздухом свободы. И лёгкие мои встрепенулись навстречу этому волшебному воздуху.
В недавнем перелёте из Парижа компанией «Эр-Франс» нам разломали чемоданы, и когда писали жалобу, администраторша вздохнула:
– Хуже Парижа только Нью-Йорк! Они вообще шлют в пакете куски чемодана с вещами вперемешку…
Я попросила покрепче забинтовать багаж, и упаковщик загерметизировал его плёнкой как ракету перед полётом в космос. Самолёт взлетел, и каждый пассажир от пяти до восьмидесяти выложил на столик перед собой по два, а то и три электронных гаджета. Исключение составил бритый под батон бычара, плюхнувшийся на четыре свободных места возле нас.
Имущества при нём были мобильник и борсетка; и пока самолёт катил по аэродрому, бычара полунормативно орал в мобильник, что, если три грузовика с его товаром не доедут до нужной точки, труп собеседника не опознают ни мама, ни бабушка, ни полиция, ни экстрасенсы.
Муж мой умеет спать в любой позе и при любом шуме, и я в одиночестве в сотый раз посмотрела «Крамер против Крамера», намекающий россиянину на то, что Черномырдин называл «здесь вам не тут». Все видели этот фильм об американской судебной системе, наживающейся на разводах, но не все знают, что люди устали кормить адвокатов, и если в 1960 году в браке состояло 72 % американцев, то сегодня только 49 %.
У нас при разводе можно не трясти грязным бельём, а у них необходимо представить веские основания – описать события и факты, подтверждающие нежизнеспособность брака. Американской судебной системе нельзя объявить, что развод – ваше личное дело, и при всех декларациях о защите частного пространства она сама будет решать, жить супругам дальше или нет. А если в семье дети, пара окажется в юридическом аду.
Закон, конечно, признает «право ребёнка на общение с обоими родителями, получение заботы и поддержки от обоих родителей, право на принятие решений, основываясь на опыте обоих родителей». Но в выигрыше окажется родитель, имеющий деньги на дорогого адвоката, лучше понимающий тонкости английского языка и местного законодательства.
А местное законодательство, принятое демократическим путём, и вовсе может запретить: охотиться на верблюдов; ловить с их спины рыбу; пугать голубей; будить спящих медведей; фотографировать кроликов в июне; наблюдать за американскими лосями с самолёта; уничтожать мышей без лицензии; носить ковбойские сапоги, не имея двух коров; использовать слонов для вспашки хлопковых полей; обувать ноги домашней скотины в ботинки; держать в ванне осла; демонстрировать рептилию на религиозных службах; сажать гориллу на заднее сиденье автомобиля; пересекать границу штата с уткой на голове; чавкать в ресторане; ходить по улице с развязанными шнурками; размахивать руками; бормотать на ходу; играть в домино и покупать матрас по воскресеньям; класть в метро на свободное место сумку; прыгать с небоскрёба; свистеть под водой; носить «козлиную бороду»; кусаться вставными зубами; готовить помидоры с моллюсками; разрисовывать американский флаг «горошком»; откусывать от чужого гамбургера; разговаривать в лифте; разбивать больше 3 тарелок в день; показывать фильмы, где полицейских бьют и толкают; ловить рыбу, не будучи замужем; оголять небритые женские ноги; плеваться в присутствии женщин; смотреть на животных, совокупляющихся возле церкви, школы и общепита; целоваться дольше 5 минут; заниматься оральным и анальным сексом; хранить дома больше двух фаллоимитаторов и т. д.
Все эти экспонаты исторического музея могут быть применены судьёй в ходе процесса, а в силу их разнообразия в одном штате вас могут приговорить к смертной казни за то, за что наградят в другом. Почему нет смысла сравнивать американское правосудие с нашим, в принципе оно иное. В США даже существует премия для выигравших самые нелепые иски имени Стеллы Либек – 81-летней дамы, обжёгшейся в Макдоналдсе кофе и отсудившей за это 2 900 000 долларов.
Среди обладателей премии Кара Уолтон, выбившая два зуба, когда падала из окна клуба, пытаясь смыться, не заплатив 3,5 доллара. Суд обязал хозяина клуба выплатить пострадавшей 12 000 долларов за опасно устроенные окна и возместить расходы на зубы. Премией отмечена Эмбер Карсон, швырнувшая в спутника стакан с напитком и сломавшая копчик, поскользнувшись на этой луже. Ресторан, в котором они находились, выплатил за лечение и моральный ущерб 113 500 долларов.
Джерри Уильямс отсудил 14 500 долларов и компенсацию медицинских издержек за укус собаки, извините, в задницу. Собака сидела на цепи за забором, а пострадавший сперва стрелял в неё из духового пистолета, а потом подставил задницу прямо через забор. Терренс Диксон не смог выйти из ограбленного им дома через гараж из-за захлопнувшейся двери; он просидел несколько дней в гараже, где хранился собачий корм и упаковка колы. Хозяев обязали выплатить ему за психологическую травму 500 000 долларов.
Водитель автомобиля переехал руку жителю Лос-Анджелеса Карлу Трумэну в момент, когда пострадавший свинчивал с колёс декоративные колпаки. Это обошлось водителю в 74 000 долларов плюс расходы на лечение. Катлин Робертсон Остина выиграла в суде 780 000 долларов у магазина, где сломала ногу, столкнувшись с собственным хулиганящим ребёнком. Мерв Гражинский путешествуя в домике на колесах, установил программную скорость 115 километров в час и пошёл варить кофе. Домик на колесах перевернулся, и Гражинский отсудил у производителя 1 750 000 долларов и новый автомобиль той же марки потому, что в инструкции не написали о возможности бросить руль.
И бесполезно анализировать это российскими мозгами, потому что в России, например, обожают иски с суммой в один рубль для защиты чести и достоинства. А американская судебная система заточена на деньги, и люди воспринимают коллективные суды как лотереи. Например, кто-то покупает пакет просроченного сока, ищет сто человек, имевших возможность купить тот же сок в том же супермаркете, и вовлекает их в судебное шоу.
В финале каждый «потерпевший» получает 5 долларов, истец получает больше, а адвокату выплачивается круглая сумма с процентом за каждого «потерпевшего». Наш человек трижды плюнет на пакет сока, но будет при этом считать американский суд, показанный ему Голливудом – эталоном справедливости, хотя американцы считают свой суд продажным и обожают перечислять его громкие постыдные приговоры.
Например, историю 51-летнего Джонатана Флеминга, приговорённого к пожизненному заключению и отсидевшего 24 года за убийство, хотя документы подтверждали, что он находился в момент убийства в другом штате. Но судья поверил свидетельнице, а через 24 года обнаружили настоящего убийцу и то, что свидетельница – наркоманка, давшая показания по сговору с полицией.
Или историю Генри МакКолума и Леона Брауна, отсидевших 30 лет из пожизненного заключения за изнасилование и убийство 11-летней Сабрины Бюи. Проведенная через 30 лет экспертиза ДНК подтвердила их невиновность, и оказалось, подозреваемые признались в убийстве после пыток.
58-летний Рэй Хинтон из Алабамы просидел в «камере смертников» 30 лет по обвинению в убийстве двух менеджеров ресторана. Доказательством виновности стали найденные пули. Бесплатный адвокат не нашёл эксперта по баллистической экспертизе, а на платного адвоката у Рэя Хинтона не было денег.
Рикки Джексон из Кливленда провёл в тюрьме 39 лет за убийство, а после этого выяснилось, что единственный свидетель отказался от показаний.
Просидевший 23 года за несовершённое убийство Уильям Лопес планировал окончание колледжа и юридической школы, но умер за несколько дней до суда по поводу компенсации.
Зато 45-летняя Тэмми Джейн Уорнер из города Лейк отделалась двумя годами тюрьмы. Больное горло мешало её мужу опохмелиться, и она сделала несчастному смертельную клизму из двух бутылок хереса. После чего уничтожила его завещание.
Американская судебная система принципиаьно иная, чем российская. Россияне недовольны низким процентом оправдательных приговоров, коррумпированностью судей и телефонным правом; а американцы недовольны тем же да ещё и ксенофобией судебной власти. Опрос The Washington Post и ABC News выявил в 2014 году несовпадение оценок судебной власти США белыми и чёрными. 52 % белого населения признали судебную систему предоставляющей равные права, а 89 % опрошенных афроамериканцев назвали её несправедливой по отношению к цветным.
Я не поклонница судов присяжных, как и любой коллективной ответственности. У нас они, к сожалению, возрождаются, а в США функционируют бесперебойно. «Русские американцы» объясняли мне, что, когда социально успешному приходит повестка об исполнении священного долга, он ищет довод, по которому не сможет быть объективным присяжным. Судят выходца из конкретной страны – полезно сказать судье, что вы состояли в браке с эмигрантом именно из этой страны. Речь о школе – надо наврать, что именно в школе вы получили тяжелейшие психологические травмы. Подсудимый гомосексуал – полезно объявить себя геем или лесбиянкой и т. д.
Солидные фирмы оплачивают сотрудникам сидение в присяжных как рабочие дни, но если работа в это время накапливается, преданность правосудию уменьшается. А если работа не оплачивает слушания, госкомпенсация не выгодна. И основной контингент присяжных – безработные, пенсионеры и маргиналы. В результате американские суды – шоу для тех, кто жаждет бесплатных развлечений; ужас для тех, кто попал в жернова; и золотой дождь для адвокатов. Даже Солженицын, пожив в США, назвал американский строй «юрократией».
Десять часов, скрашенных нежной заботой «Аэрофлота», казались пыткой, и к приземлению я была в полной невменяемости. Да ещё МТС не включил мобильный впервые за годы путешествий по планете, а муж взял вместо мобильного айпад и ноут, так что сообщить о приземлении сыновьям и маман оставалось только по скайпу.
Мы двинулись по рукаву перехода в крупнейший международный аэропорт имени Джона Кеннеди, приготовив лёгкие для «воздуха свободы», однако толпа забуксовала, а из зала аэропорта донеслись вопли неприятной тональности. Тревожно переглядываясь, пассажиры перешли на черепаший шаг, и женский крик, с каким вцепляются в волосы, застукав мужа с лучшей подругой, стал приближаться с каждым черепашьим шагом.
А когда коридор уперся в лестницу, ведущую в огромный зал перед пограничниками, источником звука оказалась сильно упитанная чёрная служащая в форме. Лестница, по которой мы могли спуститься в зал, прилетев, оказалась ещё и местом подъема для улетающих, ожидающих с противоположного конца зала. Упитанная хамка сортировала этим самым голосом оба пассажиропотока, и, судя по лицам прилетевших, никто не сталкивался со столь унизительной возможностью ступить на чужую землю.
«Воздух свободы» больше не рвался в лёгкие, как, впрочем, и обычный воздух, потому что при уличном пекле кондиционеры в зале прилёта почти не работали. Орущей регулировщице помогали два не менее упитанных чёрных дебила, бессмысленно бегавших кругами с переговорными устройствами, извините, на задницах, из которых тёткин визг разлетался по залу, как из стереоколонок. Это бы трогательно смотрелось в африканской глубинке, где садится один самолёт в день, но мы прилетели в Нью-Йорк.
Я, конечно, видела результаты опросов, из которых следовало, что большая часть американцев искренне не понимают, зачем делать что-то, не касающееся прямых интересов жителей страны, но, думала, что, заплатив по 160 долларов за визу, мы обеспечили себе хоть какие-то условия прилёта. Хотя бы пластмассовые перегородки, отделяющие прилетевших от улетающих.
На первые ряды выгрузившихся из нашего самолёта напирали выгрузившиеся за ними, которым происходящее было не видно и не понятно. Люди стояли после десятичасового перелёта впритирку друг к другу с детьми и ручной кладью, но тётке это было фиолетово. Собрав нашу ошалевшую толпу, она перегнала её по лестнице в зал, как овчарка стадо овец, и начала тем же ором заталкивать на освободившуюся лестницу толпу улетающих.
Огромный зал перед пограничными будками был разлинован на горизонтальные полоски лентой, продетой в пластмассовые столбики. Чтобы попасть к пограничнику, предстояло пройти по этим полоскам километр, и толпа медленно двинулась к воздуху американской свободы, как пища по толстому кишечнику. Духота сгущалась, а орущая тётка добавляла в наш ленточный лабиринт пассажиров из Парижа, Стамбула, Токио… потом мы сбились, откуда.
Народ прибывал, становилось всё душнее, всё теснее и всё унизительней. Пограничных кабинок была уйма, но сотрудник сидел хорошо если в каждой пятой. Пассажиры бизнес-класса и граждане США метнулись в специально выделенные кабинки. В том числе соседствовавший с нами в самолёте бычара, сконцентрированный на грузовиках с товаром, из его последних воплей в мобильный стало ясно, что грузовики двигались по территории США.
А остальные остались в условиях экстремального туризма – купить воды невозможно; пробраться сквозь толпу, толкающую ручную кладь, к кабинам туалета – нереально. После новенького с иголочки Шереметьева старый терминал аэропорта Кеннеди выглядел обшарпанным бомжатником. Умотанные перелётом дети сидели на грязном полу, но это никого не волновало, хотя на календаре было именно 1 июня – Международный день защиты детей.
За нами стояло несколько пожилых французов. Породистая старуха опиралась на палку, тяжело дышала, периодически совала под язык таблетку и смотрела на нахохлившегося старика жалобными слезящимися глазами. Загадка, как она выдержала этот уровень кислородного голодания, потому что я, годящаяся ей в дочки, а то и внучки, несколько раз чуть не хлопнулась в обморок. Во всём этом было что-то концлагерное.
Недалеко от нас мужчина за лентой начал кричать в мобильный, и я узнала в нём писателя Сергея Лукьяненко:
– Ни в одной стране мира, даже самой отсталой, я не видел, чтоб так измывались над людьми!
Мы перекинулись с ним матерными оценками ситуации и тем, насколько точно она отражает отношение США к своим и чужим. Выяснили, что живём в разных отелях, и ленточное движение к пограничникам развело нас по разные стороны. Американофилы потом объясняли это перегрузом терминала и высоким сезоном, ведь в июле на Нью-Йорк обрушиваются традиционные сорок градусов с жуткой влажностью. Но пыточный отстойник был создан не сезоном, а тем, что в аэропорту Кеннеди не хотели или не умели работать.
Наша приятельница, прилетавшая на Книжную ярмарку годом раньше, после трёх часов подобной очереди упала в обморок. Очнувшись на каталке, она увидела над собой заботливые лица медиков и сотрудников аэропорта. Услышав её великолепный английский, заботливые лица попросили не подавать в суд и предложили пропустить русскую делегацию без очереди. Так что запоминайте – лучшая защита от ньюйоркского аэропортного хамства сползти на пол и ждать парамедиков, положенных по американским законам каждому упавшему.
– Прошу тебя не скандалить! – сказал муж, когда нам, наконец, достался бритый налысо болтливый чёрный пограничник.
Но для скандала мне не хватало ни слов, ни сил. Видя толпу падающих с ног людей, пограничник повышал свой культурный уровень, подробно расспрашивая мужа не только о Книжной ярмарке, но и о содержании нашей книги. С остальными он беседовал так же неторопливо, видимо, рассчитываясь за вековые унижения африканского народа. Примерно как древнеримский раб, который, получив свободу, при первой же возможности обзаводился собственными рабами.
После болтливого пограничника нам достался неболтливый таможенник, этому всё было по фигу, он полистал наши документы и гаркнул с ударением на первом слоге:
– Е.Д.А.?
Мы переглянулись, не понимая аббревиатуры «Е.Д.А», и он раздражённо изобразил пожирание собственного пальца. Мы отрицательно замотали головами, таможенник выхватил из стопки визовых бумажек нужную и сделал жест, означающий «валите отсюда». И мы повалили дышать воздухом американской свободы.
Потом нам объяснили, что у американской таможни нет ресурса искать запрещённые товары, и она останавливает только большие партии по наводке. А без наводки матрацы, набитые наркотой, вальяжно плывут в «плохие районы», чтобы перераспределиться оттуда по «хорошим районам».
При этом закон запрещал ввоз в страну – абсента, товаров из Афганистана, Ирака, Ирана, Ливии, Сирии и Судана, конфет с ликером, опасных лекарств, антиправительственных, агитационных и шпионских материалов, порнографии, лотерейных билетов, токсичных и отравляющих веществ, выкидных ножей, биоматериалов, домашних животных без международной ветеринарной справки, диких животных, вирусы, бактерии, улиток, летучих мышей, чучела животных, перья, кожу, пух, кости, яйца, черепашьи панцири, китовый ус, кости африканских слонов моложе 100 лет и газовые пистолеты, похожие на огнестрел. А ещё ввоз «нестерилизованных продуктов жизнедеятельности человека или животного – крови, гноя, экскрементов». И уж не знаю, как там с «нестерилизованными продуктами жизнедеятельности», но всё перечисленное в США ввозили и продавали.
Поиск чемоданов в огромном аэропорту через два часа после прилёта отдельный аттракцион, особенно если пробыть до этого 10 часов в воздухе. Плохо соображая, мы копались в горах сваленного по всему залу багажа, пока не увидели свой почему-то стоящим возле туалета. Спасибо шереметьевской герметизации – чемодан и сумка были целы и невредимы.
После 11 сентября полиция аэропортов США вправе срезать замки с подозрительного багажа и оставлять записку с извинениями. В аэропорту Кеннеди пропал даже чемодан с пистолетами охранников премьер-министра Израиля Биньямина Нетаньяху – его случайно отправили в Лос-Анджелес, где обнаружили уже без пистолетов. И как ни пыжилось управление безопасности, виновных не нашли.
Мы двинулись к тележкам, которые, в отличие от бесплатных российских, стоили по 5 долларов и охранялись двумя чёрными амбалами в форме. Почему перемещение тысяч пассажиров контролировала орущая тётка с парой дебилов, а стадо тележек пасли два амбала, я так и не поняла. За 3 часа в аэропорту Кеннеди не было возможности дать весточку в Москву, и никто не отвечал на вопрос о вайфае. Мы попёрлись с багажом на тележке в зону вылета, и там немолодая чёрная сотрудница созналась, что в старом терминале вайфая нет. Это была первая встреченная нами вежливая и улыбчивая сотрудница аэропорта.
– Театр начинается с вешалки, страна – с вокзала или аэропорта! – заголосила я.
– Вечно ты всё преувеличиваешь, – откликался муж, словно что-то здесь можно было преувеличить.
Частный извоз в Нью-Йорке запрещён, но на нас немедленно налетели местные бомбилы с американским: «Такси, начальник! Куда ехать, командир?» Рожи у них были такие, что мы рванули со своей пятидолларовой тележкой в очередь к такси, и я пожалела, что нас не встречает Новодворская с плакатом: «Арбатова, гоу хоум из Америки!» Ей-богу, мне было что ей сказать!
Длинной очередью официального такси распоряжался чёрный парень с характерной наркоманской худобой и трясучкой. Завидев нас в хвосте, он предложил такси без очереди, видимо, тележка придавала нам весу, ведь в Америке экономят каждый цент, а парень рассчитывал на чаевые. Никто из находившихся впереди нас не возмутился, и это насторожило, ведь мы ещё не знали, что американцам всё по фигу, и решили, что парень самодеятельно контролирует очередь, зарабатывая на дозу.
Когда подошла очередь, парень определил нас в жёлтый пикап и сунул листовку с телефоном, по которому жалуются на обслуживание. Таксист газанул, показалось, что жизнь налаживается, но… я поскорее опустила окно и спросила мужа:
– Сейчас я опять преувеличиваю?
– Сейчас нет, – кивнул муж и открыл своё окно.
Водитель ньюйоркского такси отделен от пассажиров стенкой с прозрачным пуленепробиваемым окошечком. Ему было нормально, но пол нашей части машины кто-то использовал как туалет, и стоял невыносимый запах мочи. Чтобы выжить, я выдвинула голову в окно. С этой позиции отлично просматривалось зеркало над водителем, его сонное, немного детское лицо, и то, как он держит левой рукой руль, а правой всё время запихивает что-то в рот. Сперва гамбургер, высунувший зелёный язык салатного листа, потом орешки в ярком пакетике и, наконец, шоколадный батончик с мультяшкой на упаковке.
Мы пролетели мимо неказистых домиков Квинса, где в убогой квартирке «русского квартала» жил Довлатов, не подозревавший, что 63rd Drive однажды переименуют в Sergei Dovlatov Way. Нью-Йорк встречал нас хамской работой аэропорта, унылыми промзонными пейзажами, крупными ржавыми мостами и бесстыдным запахом мочи. Это было как-то уж слишком литературно, слишком по-довлатовски. Я представляла себе въезд в Нью-Йорк на огромной плавной «Краун-Виктории», считавшейся прежде символом города, но муниципалы начали менять их на экономичные тупорылые японки.
Несмотря на слухи о качестве американских дорог, из аэропорта до отеля ехали по чему-то невозможному – дырка на дырке, латка на латке, штопка на штопке. Где-то шёл ремонт, а где-то казалось, только закончилась бомбежка. Дороги в Нью-Йорке не асфальтируются, а складываются из плит цементобетона, замазываются на стыках, и машина скачет как заяц.
Говорят, хороши шоссе между штатами, но мы всю неделю тряслись по внутриньюйоркским швам, заплаткам и колдобинам. Шутят, что национальная идея русского «своровать на постройке дороги, чтобы купить дорогую машину и убить её за сезон этой плохой дорогой». У американцев с этим так же.
90 % таксистов Нью-Йорка – свежие эмигранты. Наш водитель с заспанным детским лицом оказался бенгальцем, как и мой муж. Выглядел он замученно, видимо сидел за рулем дольше времени, позволенного законом, и всё время жевал, чтобы не заснуть. Позже нам растолковали, что «медальон» – право зарабатывать эксплуатацией такси – стоит больших денег. Чтоб окупить его, оформляются подставные лица, а водителей держат на дороге сутками. Такси в Нью-Йорке в основном принадлежит индийцам, и за рулём масса парней из Индии и Бангладеш.
Путь к отелю не впечатлил – замурзанные спальные районы с тротуарами, усыпанными упаковками, объедками и одноразовой посудой, напоминали чёрные районы Лондона. Пометавшись по совершенно одинаковым улицам с высокими скученными зданиями, машина затормозила. Из-под строительных лесов, облепивших отель, поблескивали обещанные сайтом позолоченные мужики со светильниками в руках. Мы безуспешно поискали на бордюре пандус для чемоданов и стали биться в огромную золоченую дверь «Империал Корта».
Она весила тонну и работала с яростью исправной гильотины. Пока я держала её всей тушкой, муж втискивал чемоданы, потому, что проникнуть в отель с вещами поодиночке было нереально. В предбаннике пылились позолоченные тележки, имеющие чисто дизайнерскую ценность – затащить такую в дверь с вещами сумел бы только Шварценеггер. Да и то в лучшие годы. Зато мраморное фойе с изумительными витражными потолками подтверждало обещания сайта, а из-за стойки поднялся молодой красивый мексиканец.
– Вайфай?! – проорали мы хором.
– Только в номере. Десять долларов в сутки.
Отмечу, что в России я не видела гостиницы, где бы не было бесплатного вайфая в фойе или в баре. Заплатив 10 долларов, поехали в старинном деревянном лифте с изысканным кафелем на полу и прошлись по коридору в стиле ар-деко. Номер встретил мебелью красного дерева под старину, гобеленовыми покрывалами и занавесками. Маленькая кухонька сияла чистотой, ванная была набита шампунями и полотенцами. Нью-Йорк загадочно улыбался за окном, мы связались по скайпу с Москвой и рухнули спать.
Когда я проснулась, за окнами было темно. Мозг потихоньку восстанавливался после перелёта, и если при заселении номер читался как набор уютных цветовых пятен, то теперь глаз выцеплял его неожиданные особенности.
Первая особенность состояла в том, что подушка сползла на пол в дизайнерский зазор между спинкой кровати и матрацем. Догнав её, я перевернула наволочку наизнанку и стала думать, прибить подушку на ночь гвоздями или приклеить скотчем? Муж спал на двух подушках, не пролезающих в зазор, и снова заметил, что я всё преувеличиваю.
От перенапряга и поездки в такси на сквозняке дико болело горло, и намотав на шею шарф, я засуетилась на тему горячего чая. В Америке пьют не чай, а кофе, колу, молоко и соки. То, что они считают чаем, в основном пойло со льдом или оздоровительная трава со вкусом веника, так что чай взяли из дома.
В отеле не кормили завтраком, но предлагали раковину, разделочный столик, кофеварку, микроволновку и шкафы с посудой. Набор термостойкой пластмассовой посуды состоял из одной глубокой тарелки, двух мелких, одной миски и двух кофейных чашек объёмом с аптечные мензурки. К этому прилагались две суповые ложки и две вилки. На кухню какой страны это было рассчитано, мы так и не поняли.
Вторая особенность номера состояла в сломанной кофеварке. Муж отправился вниз к мексиканцу, но тот заявил, что заменить кофеварку невозможно – «импосибол», просто полный и окончательный «импосибол» – и посоветовал делать «русский чай» в микроволновке. В отличие от меня муж не умеет ставить персонал на место, но в отличие от мужа я не знаю столько английских слов.
Третьей особенностью номера оказался сломанный таймер микроволновки – вода в мензурке вскипала с трёх нажимов. Полноценная чашка чая составляла три выпитых по очереди кофейных мензурки, на кипячение которых в стране инновационных технологий ушло 6 минут и 9 нажимов. Соответственно на чай для двоих – 12 минут и 18 нажимов. Проглотив результат этих усилий, я окончательно пришла в себя и осознала, что сижу в ночной рубашке и шарфе на горле, как на витрине.
Ведь четвёртой особенностью нашего углового номера было одно окно за спиной кровати, другое – справа от неё. А ровно в пяти метрах от нас стояли некрасивые кирпичные дома, простёганные пожарными лестницами, и в окнах этих домов шла вечерняя американская жизнь.
Каждый народ заряжен собственным градусом эксгибиционизма и вуаеризма, но протестанты погорячились, завозя в Америку «окна без занавесок». И теперь перед нами, как и перед нашим соседями, стоял выбор – опустить жалюзи и сидеть как кроты, или забыть, что живём в аквариуме. И я успокоила себя тем, что из окон напротив непонятно, ночная на мне рубашка или летнее платье, а переодеваться можно в гардеробной.
Наши «ближайшие соседи» – белая пара в доме справа – мирно ужинали. Рассмотреть, что в тарелках, не получалось, но силуэты на картинах над столом читались отчётливо. Второй дом справа был обращён к нам застеклённым углом квартир, и там этажом ниже в растрёпанной квартире лежала на тахте с ноутом растрёпанная полная белая женщина.
Не знаю, посещала ли она остальные части квартиры, но в рамках нашего обзора, приходя с работы, зажигала люстру и ложилась в одежде на кровать в обществе коробки с пиццей и ноута. Конец пиццы означал конец её светового дня, и растрепа вставала, чтобы щёлкнуть выключателем. За неделю «добрососедской жизни» к ней никто так и не зашёл.
Другой вопрос, что многие ньюйоркцы пользуются квартирой, чтоб выспаться, отдохнуть за телеком или книгой и развесить вещи в гардеробной, а остальное происходит «навынос». Квартиры больше похожи на гостиничные номера, а люди много работают, чтобы всё время тратить на общепит и больше принадлежать городу, чем дому. Короче, два окна напротив работали как две программы включённого телевизора, и наше окно отвечало им взаимностью.
Всю жизнь я слышала про американское «прайвеси»; про строго соблюдаемую дистанцию при общении; про расстояние полтора метра при разговоре с чужими и расстояние метр с друзьями. Про очередь в магазине, банке, билетной кассе – на расстоянии вытянутой руки друг от друга, а ближе – это агрессия. Про «комфортную зону» между сидящими; про запрет диалога в лифте, не касающегося самого лифта. Про то, что неприлично смотреть на попутчиков, надо уйти в себя и вернуться с приездом на свой этаж.
Про то, что не надо разговаривать в автобусе, а ещё и в поезде, где у нас только и разговаривают. Про то, как тяжело американцам в толпе и очереди, и посему запрещены лишние телодвижения, разговоры даже со знакомыми, надо сделать ледяное лицо, а лучше сунуть его в газету. Про то, что строго запрещено обсуждать зарплату, стоимость дома или машины. При этом стопроцентно разрешено всенародно обсуждать сперму президента на платье практикантки и его утверждение в суде: «Это не я занимался с ней сексом, а она занималась со мной сексом!» Потому что в Америке декларируется одно, а делается другое ровно в том же объёме, в каком у нас это было в СССР.
На письменном столе стоял стилизованный под старину телефон, но мы ещё не знали, что в нём сломана лампочка, сообщающая о месседжах. В Америке оставляют информацию через месседжи, а он глотал звонки, как копилка деньги. И это было пятой особенностью.
Шестой особенностью оказался кондиционер времён войны Севера и Юга – включённым он ревел как взлетающий самолёт. Хорошо, что на улице ещё было не очень жарко. Седьмой особенностью стала ванна. Как обещал сайт отеля, она имелась, но маленькая. Для карлика, пардон, для маленького человечка. В США, как вы помните из фильма «Плохой Санта», запрещено слово «карлик».
Душ средневековой конструкции торчал так, что попасть под него без тренировки не получалось. Одна из трёх ламп в ванной не горела, чего никак не могла не заметить горничная. Но это мелочь по сравнению с тем, что вентиляция отсутствовала, точнее, ею работало окно ванной, и если оно закрывалось, чтобы не стоять перед соседями голышом, с потолка тут же начинало капать. Это было седьмой особенностью номера.
Моющие средства в шкафчике оказались шведскими, зато туалетная бумага была крупно подписана «с гордостью сделано в США». Причина гордости состояла в том, что всё остальное в номере было сделано в Китае. Работал или нет стоящий на комоде телек, мы не проверили, уткнувшись в российские новости по ноуту и айпаду. Позже в отель заселилась девушка из нашей делегации, у неё и телек не работал.
Восьмой особенностью стал холодильник в кормилице-кухне. Ростом он был по пояс человеку, при открывании скрёб дверью по кафелю, оставляя следы, и урчал громче кондиционера. Пришлось выдвигать его из ниши на ночь и отключать.
Девятой особенностью стала гардеробная. В ней можно было разместить на ночёвку четырёх человек, стоял сейф, а из стены ко мне тянулось что-то чёрное. Не зажигая света в гардеробной, я удивилась, насколько эти модернистские крючки не вяжутся со стилистикой номера, и попробовала повесить на них вещи.
Крючки зашипели, заискрили, меня дёрнуло током, и, отлетая на пару пару метров, я заорала:
– Провода под напряжением!
– Этого не может быть, в Америке строгий контроль… – начал было муж, включая свет в гардеробной, но не закончил фразы.
Небрежно замотанные чёрной изолентой обрезанные провода уставились на него как две ощетинившиеся змеи. Я метнулась за фотоаппаратом, кто потом в Москве поверит? Сама бы прежде не поверила.
Возле входной двери белела ровно такая дверь с такими же золотыми шпингалетами, видимо, вторая гардеробная. Мы открыли шпингалеты, и попали… в другой, практически зеркальный, только пустой номер. Случись это сразу после прилёта, решили бы, что глюки.
– Ты уверен, что мы поселились в Манхэттене? – с надеждой спросила я мужа.
– Открой в Интернете карту Нью-Йорка и убедись, – ответил он, но особой уверенности в голосе уже было.
Нас не предупредили, что в Америке принято разделять номер на части и сдавать разным постояльцам. И это было десятой особенностью номера. Потом меня уговаривали, что это удобно для больших семей, чтобы родители слышали, всё ли в порядке у детей. Но мы приехали как без детей, так и без планов усыновлять постояльцев соседнего номера.
Я попробовала открыть карту Нью-Йорка и убедиться, что мы не в Манхэттене, но у ноута кончилась зарядка. И оказалось, российская вилка подзарядки несовместима с американской розеткой без адаптера, а все телефонные номера остались в братской могиле невключившегося мобильника и разрядившего ноута.
Ножа, как я уже говорила, в кухонном хозяйстве не было. Распоров целлофан на чемодане вилкой, мы по очереди переоделись в гардеробной и пошли к мексиканцу за адаптером и возможностью высказать всё, что думаем об отеле. Но мексиканец отбился очередным «импосиблом», нарисовал на листочке маршрут к магазину адаптеров и посоветовал бежать бегом, потому что он скоро закроется.
Мы побежали на тёмную неопрятную улицу, разделённую пополам миленьким газончиком, но дверь магазина была уже закрыта. Бросились в соседний, эдакое сельпо – немножко хозтоваров, немножко галантереи, немножко полуготовой еды в упаковках, немножко мороженого, немножко резиновых сапог и презервативов. В сельпо адаптера не было, и нас послали на противоположную сторону улицу со словами, что и там вот-вот всё закроется.
Большущий магазин «Staples» торговал оборудованием для офисов. Скучающий в зале с электроникой чёрный парень показал адаптер, но не был уверен, что он подойдёт, и предложил принести ноут на примерку со словами, что до закрытия магазина осталось…
Муж побежал в отель за ноутом, а я осталась глазеть по сторонам возле корейской баптистской церкви и скульптуры Питера Войтука, изображавшей ворону на пирамиде из яблок.
Дома на улице были двух типов. Либо вертикально поставленные серые бараки в гирляндах пожарных лестниц, либо здоровенные монстры, перекликающиеся со «сталинским ампиром», но отделанные такими завитушками, что руки бы оторвать архитектору. Всё это толкалось, надвисало и громоздилось друг на друга.
Количество людей на перекрёстке напоминало большие индийские города. Но в отличие от ярко одетых и изящно двигающихся индийцев, здешние по-армейски вышагивали, что-то тащили с армейской сосредоточенностью, с ней же кричали в мобильники, жевали завёрнутое в бумагу и отхлёбывали из больших бумажных стаканов.
Одеты они были в основном так же, как построены дома. От женщин оставалось ощущение, что, опаздывая на работу, напялили то, что первым выхватили из шкафа. Никогда не поверю, что в городе, набитом шмотьём, сложно хоть чуть-чуть подобрать кофту под сумку, туфли под юбку и т. д.
С нашей точки зрения, это казалось оргией безвкусицы, но американские приятельницы уверяли меня, что неформальная одежда, подобранная со вкусом – дурной тон и нарочитая сексуализация образа. И что вообще в США приняты три формата одежды: dress-up style – по-нашему выходной; рrofessional – деловой или рабочий; и casual – нарочито небрежный и пофигистский.
На фоне белых, стиравших себя одеждой, как ластиком, шикарно смотрелись плевавшие на формат чёрные. Они эксплуатировали в одежде один цвет, варьируя оттенки – видимо, это было хитом сезона. Впившись в толпу глазами, я искала контуры «американской нации», хотя прочла уйму книжек о том, что её не существует, а попытка создать суперидентичность из суммы понаехавших идентичностей привела исключительно к деперсонализации.
Живя дома, человек по-всякому примеряет себя к прошлому собственной семьи, но предки большей части американцев похоронены в странах, о которых потомкам либо ничего не известно, либо ничего не понятно. Даже Мадлен Олбрайт узнала о том, что она еврейка и её родственники погибли в ходе холокоста, только в 1996 году, баллотируясь на пост госсекретаря США. Так же как Джон Керри только в 2003 году получил информацию, что и он еврей, чья родня погибла в концлагерях.
Георгий Гачев писал об этой подмене прошлого: «…американцы уже как бы денационализованы, национальные их корни остались в Италии, в Польше, в России. Американец живёт как бы в двух мирах: в единой, безнациональной, универсальной цивилизации Америки и в какой-то своей частной общине, – то есть в двух communities. Национальное – это как какое-то прошлое, это не то, что жжёт сердце в настоящем, как жжёт это каждого человека в Евразии. Там это вопрос, в общем, жизни и смерти, потому что там народы живут среди своих природ, а американец живёт среди природы, с которой он не связан корнем».
«Контуров американской нации» я не разглядела, зато полюбовалась сборищем попрошаек, трудящихся в разнообразных амплуа, сидя на грязном тротуаре. Кто со скрипкой, кто с собакой, кто с транспарантом, кто с перевязанной головой. Ближайшими ко мне обитателями угла перед корейской церковью оказались чистенький улыбчивый бенгалец в киоске со жвачками и мексиканский бомжара. В мытом и чесаном состоянии бомжара мог бы стать красавцем-мужчиной и звездой мексиканских сериалов, но борода и волосы у него состояли из колтунов, а грязь скрывала истинный оттенок кожи.
Одет бомжара был в «хитон» – не подпоясанный мешок коричневого цвета с прорезями для головы и рук. Предельно неудобный для бомжового промысла наряд создавал величественный облик древнего грека, и бомжара всеми способами показывал, что он король угла, урны и двух прилегающих дорог. Победоносно оглядывая свои владения, он умело тормошил урну, выбрасывая из неё непригодившиеся объекты прямо на тротуар.
Обнаружив пару пивных банок, подлежащих обмену на деньги, бомжара решил поделиться радостью. Подошёл поближе и почти что сунул их мне под нос с хриплой испанской тирадой. Я гавкнула, что не говорю по-английски, хотя он мне этого и не предлагал, и отпрыгнула поближе к киоску улыбчивого бенгальца. Бомжара осуждающе покачал головой.
Но тут вышедший из людского потока старичок в приличном костюме тоже засунул руку в урну. И, позабыв обо мне, бомжара ринулся на старичка, как лев на косулю. Старичок втянул голову в плечи и засеменил на переход.
Вернулся муж с ноутом, и мы побежали к вот-вот закрывающемуся «Staples». А пока решался вопрос адаптера, я уселась у входа в магазин на железную оградку вокруг дерева. Совсем стемнело, людей стало меньше, но они стали оживлённей и нарядней, появились парочки и собачники. Скамеек здесь не было как класса, ведь пуритане приучали американцев не рассиживаться.
Железных оградок вокруг деревьев хватило бы на сотни задниц, но именно рядом со мной плюхнулись два перекормленных чёрных парня в дредах, татуировках, вытянутых по местной моде футболках до колен и приспущенных штанах. Мода на штаны, открывающие то, что принято закрывать, пришла из тюрем, где запрещены ремни, а заключённые из бедноты резко худеют, не имея денег на ларёк.
Меня предупреждали, что лучше держаться подальше от молодых отвязанных афроамериканцев, по которым нельзя понять, восемнадцать им или четырнадцать. Тех самых подростков из «плохих районов», совершающих львиную долю правонарушений и чаще всех погибающих в конфликтах. Составляя в 2013 году 3 % населения города, они составили аж 28 % убитых ньюйоркцев. Алкоголь в США разрешен с 21 года, и подростки, ищущие приключения, в основном обкурены и обколоты.
Игра «Выруби белого», состоящая из подкарауливания и вырубания одним ударом, только входила у чёрной молодёжи в моду, и мне было уютнее перебраться поближе ко входу в магазин. Но тут к подросткам вышел продавец, пославший нас за ноутом. До закрытия магазина оставалось время, но он запросто покинул рабочее место. Сперва троица попихалась, как дошкольники, потом поругалась, потом один включил плеер с громкими барабанами, и они начали пританцовывать перед магазином.
Это бы трогательно смотрелось, не знай я, что парень единственный продавец в огромном зале. Было ясно, что он уже выдал мужу адаптер, но входов в магазин было несколько, и кому-то в последние минуты до закрытия могло что-то понадобиться.
Наконец в дверях нарисовалась толстущая чёрная тётка и пронзительно заорала на продавца. Он съежился-скукожился в мышонка при своих двух метрах роста, пытаясь прошмыгнуть мимо неё в дверь магазина, а дружки выключили музыку, вытянулись по стойке смирно и подобрали животы.
Работа продавцом в таком солидном месте была везухой для молодого чёрного парня, но, похоже, он ей не слишком дорожил. Всю жизнь я слышала, что американцы вкалывают до кровавого пота, имеют меньше всех отпусков, больничных, отгулов и больше всех сверхурочных. Работа для них практически религия, и мы гоняли своих продавцов кричалкой: «В Америке вас бы уволили в первые пять минут!» Но всю неделю на Манхэттене нас сопровождал сервис худшего совкового разлива.
Большинство недавно опрошенных россиян ответили, что на первом месте для них благополучие в семье, на втором – друзья, на третьем – работа. Американцы в ходе подобного опроса расставили приоритеты иначе: на первом месте – работа; на втором – семья, на третьем – удовлетворение потребительских запросов, и только потом друзья. Ведь неукорененному американцу работа даёт то ощущение надежности и устойчивости, которое укоренённому россиянину обеспечивают семья и друзья.
Американский капитализм, как наш социализм, гарантирует работающим жирный соцпакет – как правило, хорошую медстраховку на всю семью, талоны и льготы. Талоны для безработных – это совсем другие талоны. К сожалению, Голливуд ни разу не рассказал человечеству о талонах, видимо, считает тему некинематографичной.
Залогом успешного трудоустройства в США считается диплом престижного университета, хотя основная часть американских миллиардеров и миллионеров либо не имеет диплома, либо ни разу не применяла его по назначению. А количество дипломированных безработных увеличивается, и многие из них идут на низкоквалифицированную работу, не требующую не только диплома, но и грамотности.
Но, поддерживая банковский сектор, госпропаганда агитирует за кредиты на образование, хотя объём непогашенных студенческих кредитов давно больше триллиона долларов. А наиболее невезучие жертвы «американской мечты» выплачивают его до пенсии, ведь деньгами в США определяется всё; и самооценка среднеарифметического американца чаще всего складывается из достигнутого в денежном эквиваленте: богатство – главный мотив переезда в эту страну.
Согласно исследованию, организованному в 2013 году американским психологом Мишель Маккуэйд, работа нравится лишь 36 % американцев; 15 % испытывают на работе скуку или одиночество, при этом 35 % довольны заработком. Аналогичный опрос Росстата в том же году обнаружил, что работа нравится 76 % опрошенных россиян, полностью удовлетворены ею более 50 %, но только 26 % опрошенных довольны заработками. То есть россияне на 10 % реже довольны заработком, но в 2 раза чаще американцев идут на работу с удовольствием.
Гуру Майкла Джексона – Дипак Чопра – писал о неприятной статистике: работники американских офисов значительно чаще остальных умирают в ночь на понедельник, ощущая новую неделю как приговор. Кроме того, по понедельникам в США фиксируется на 25 % больше травм спины и на 33 % больше сердечных приступов.
Муж вернулся с адаптером, и двери «Staples» окончательно захлопнулись. Глянув на замусоренный тротуар, я сказала:
– Столько времени толчёмся на этих задворках! Где-то здесь рядом Бродвей – всю жизнь мечтала увидеть Бродвей!
И муж удивлённо ответил:
– Всё это время мы находимся на Бродвее!
И, видимо, чтобы не дать мне времени на ступор, сверху обрушился мини-ураган, поднявший с тротуара грязь и упаковки на уровень лица – тот самый «мусорный ветер», про который поёт известная группа.
Жизнь посреди материка делает нас баловнями, неделями обсуждающими надвигающееся потепление и похолодание, а островной и прибрежный климат меняется ежеминутно. К тому же Манхэттен построен квадратами, как специально задуманный аэродинамический лабиринт для усиления ветра, и обычный здешний ветер почти что наше московское штормовое предупреждение.
Мы снова метнулись в «сельпо», теперь уже за зонтиком, перебегая на другую сторону, как оказалось, Бродвея – самой старой и длинной улицы Нью-Йорка, растянувшейся на 25 километров сквозь Манхэттен, Бронкс и крохотные городишки штата Нью-Йорк. Считается, что прежде здесь была древняя индейская тропа, и название переводится с одного из индейских языков как «тропа войны».
В «сельпо» не было видно зонтов, но кассирша велела идти в хвост магазина и сворачивать налево. Шли и сворачивали, пока не уткнулись в дверь с табличкой «служебное помещение» и не открыли её на свой страх и риск. Людей за дверью не было, но до потолка громоздились коробки с товарами. В одной из них мы накопали зонтик, и до последней минуты не понимали, не попадём ли в полицию за хозяничанье в «служебном помещении», но обошлось, и кассирша лениво выбила чек.
Мы двинулись под зонтом по своей стороне бродвейщины на юг, а когда проходили мимо корейской церкви, мокнущий у заветной урны мексиканский бомжара кивнул мне как старой боевой подруге. С нашей стороны улицы приемлемого общепита не было – пугала или жуткая публика, или громкая музыка, или грязь, или вид блюд на столах. Но главное – запах! При том, что у американской еды в целом приглушён запах, в большинстве общепитов Бродвея любой ценовой политики ужасно пахнет смесью горелого, прогорклого и несвежего одновременно.
И тут набрели на ночной магазин-рынок, что на Бродвее большая редкость. Купили продуктов, похожих на свежие и съедобные, а заодно узнали, что на любой товар кассир добавляет 8,875 % налога с продаж, и потому поначалу кажется, что тебя обсчитали. Обвешанные пакетами, двинулись в отель, но затормозили перед зажатым большими домами зданьицем – в Нью-Йорке храмы запросто заталкивают между гаражом и столовкой.
Двери были распахнуты, в них посреди темноты и безмолвия 79-й улицы, бурлила толпа в иудаистской экипировке. От неё отделился и бросился к нам дядька с искренними слезами на глазах. Я по-всякому больше смахиваю на еврейку, чем муж, но он выбрал мужа, включил глаза, как фары на дальний свет, и поведал, что, обойдя всю Америку, обрёл счастье именно в этой общине. Музыка бога здесь пронзительно полилась в его душу, а посему рекомендует мужу предпочесть эту синагогу всем остальным.
По всем признакам он был «моим евреем» – сентиментальным, открытым и экспрессивным; и в другой раз мы бы зашли в его синагогу. Но зачем еврейскому богу мертвецки уставшие индуист и буддистка, обвешанные пакетами со жратвой? Сияющие глаза этого дядьки из-под чёрной шляпы остались в памяти самой тёплой картинкой из впечатлений первого дня. Тем более что симпатичного и психически здорового уличного проповедника за неделю в Манхэттене мы не встретили.
Впрочем, он и был не проповедником, а верующим, которому мы попались под раздачу религиозного экстаза. Наблюдая «костюмированное еврейство» во многих странах, я решила к концу недели, что в Манхэттене оно выглядит даже гармоничней, чем в Иерусалиме. Потому что в пространстве разрушенной Вавилонской башни Нью-Йорка, если не напялить крест или кипу, вообще непонятно, кто ты и куда идёшь?
Позже выяснилось, что в эту синагогу Карлбах Шул иллюзионист Ури Геллер водил на праздник Симхой Тора Майкла Джексона, чтоб показать, как молитва сочетается у евреев с музыкой. Выросший в семье Свидетелей Иеговы, Джексон вырядился в чёрную шляпу, чёрные очки, розово-зелёный галстук и белые носки.
На церемонии богослужения он подпевал и хлопал в ладоши, превратив молитву в шоу. В финале пожал руки всем присутствующим и сказал журналистам, что «служба тронула его сердце», а позже основал с местным раввином благотворительную инициативу «Heal The Kids» – «Лечение детей».
Синагога в Америке иная, чем в России. В нашей взносы добровольны, и я не слышала, чтобы халявщика не пустили помолиться. В американской синагоге нет денег – нет членского билета; нет членского билета – нет места на праздничной службе.
По опросам, только половина еврейских семей с доходом свыше 100 000 долларов в год позволяет себе членство в синагоге; только четверть семей, имеющих меньше 100 000, покупает членские билеты; а бедные и не мечтают о такой роскоши.
Систему взносов пытаются изменить, сделать скидки студентам, вдовам, вдовцам, разведённым и не состоящим в браке. В некоторых синагогах есть прайс-лист за отдельные услуги, но это разрушает общину, превращая синагогу в сферу товаров и услуг с американской системой скидок, бонусов, двух в одном и шестой бесплатной покупке после пяти платных. И, конечно, у синагог есть спонсоры, получающие за взносы значительные налоговые скидки.
Примерно треть собранных синагогами денег отправляют в Израиль, для этого богатым американским евреям крутят рвущие душу фильмы о репатриантах, «сбежавших из кровавых антисемитских режимов». Хотя нынче единственное место, где евреев убивают, потому что они евреи – это Израиль. Конечно, арабы иногда попадают ракетами и в израильских арабов, но целятся всё-таки в евреев.
Да ещё израильские ортодоксы, живя на деньги реформистов, называют их «плевком в лицо Торы», третируют анонимными звонками и клянутся взорвать их синагоги. Ведь в США популярен иудаизм, освобождённый от Средневековья – людей там редко пихают в микву и на антресоли синагоги, зато с удовольствием и без фанатизма поют еврейские песни и водят субботние хороводы.
И в основном спокойно относятся к бракам между евреями и неевреями, дают женщинам возможность стать раввинами, не истерят на тему некошерной еды и однополых браков. У американских евреев широкий ассортимент синагог – хасидские, любавические, консервативные, реформистские, сефардские, неоконструктивистские и т. д. А помощь Израилю идёт не по принципу религиозной идентичности, а как помощь одних «богоизбранных обустроившихся колонизаторов» другим «богоизбранным необустроившимся колонизаторам».
Советские и постсоветские евреи проходят в США как «русские». Но даже если сложить «русских евреев» с «евреями», их будет меньше населения Израиля, куда синагоги посылают деньги. К тому же, получая пенсии и пособия в Израиле, израильтяне селятся по всему миру, а не на воюющей территории. Только в России, по информации посольства Израиля, постоянно проживает около 100 000 граждан Израиля. И обладатели «членских билетов» американских синагог поговаривают, что в конечном итоге собирают взносы на то, чтобы их почаще взрывали в своей стране.
Похожая проблема была, когда массово ломанувшиеся в США советские евреи ожидали гарантированной пайки, как в СССР, а наивные американские евреи верили, что переезд вызван жаждой иудаизма, запрещаемого советской властью. «Русские евреи» считали синагогу месткомом для иждивенцев и, не получив желаемого, объявили «американских евреев» холодными, расчётливыми, жадными и негостеприимными.
И как американские евреи ни объясняли, что кормят мигрантов из своего кармана, а не из государственного, диалога не получилось. В результате огромное количество «русских евреев» живёт в том же Бруклине ниже черты бедности. К счастью, у них нет денег, чтобы слетать в Россию и прикинуть, как бы они жили сейчас дома. И, конечно, их возмущает финансовая забота еврейских организаций и синагог об Израиле, когда рядом они – «свои американские евреи», нуждающиеся в поддержке.
Но для «настоящих американских евреев» они не «свои американские евреи», а «бесперспективные русские». И «настоящие американские евреи» расширяют общину не за счёт «бесперспективных русских», а за счёт потока образованной израильской молодёжи, едущей ради хороших вакансий и жизни без войны, оставив на Земле обетованной стариков родителей, эмигрировавших когда-то «ради детей».
Несмотря на то что первые евреи приплыли в Америку аж в 1654 году, община составляет всего 2 % населения страны. При этом политически она активнее и влиятельнее остальных общин – в ней невероятно высок процент нобелевских лауреатов, политиков, богачей, представителей СМИ, режиссеров и продюсеров. Но чтобы не пострадать от антисемитских выходок, огромная часть евреев предпочитает держаться подальше от иудаистской экипировки.
Вернувшись в отель, мы обнаружили, что зонтик из сельпо оказался труднозакрываемым, а адаптер из магазина «Staples» – бракованным. Он повис в розетке на сопле, но сумел в этой позе зарядить ноут и дать возможность связаться по скайпу с Ольгой Славниковой. Удивившись, что мы не ответили на кучу оставленных месседжей, она сказала:
– У меня завтра в 14.00 чтения с Мартином Эмисом в Публичной библиотеке на 5-й Авеню. Найти легко – это единственное красивое здание с колоннами!
Я легко поверила в то, что кнопка для месседжей не работает, как почти вся техника в номере; но не поверила, что здесь может быть хоть одно красивое здание с колоннами. И посколку «архитектура – это застывшая музыка», пройденная нами часть Бродвея и дорога от аэропорта казались созданными людьми, которым медведь начисто оттоптал уши.
Жан-Поль Сартр писал: «Уродство архитектуры здесь ошеломляет, особенно в новых городах. Улица американского города – это хайвей, просто дорога, в ней отсутствует даже напоминание, что здесь живут люди». А Симона де Бовуар, проехав уйму американских городов, уверяла, что ей казалось, будто это один и тот же город. Но я не верила гениальным супругам, пока не увидела своими глазами.
Наш первый ньюйоркский ужин прошёл в номере. В США не умеют очень многого, но умеют жарить цыплят. Купленный цыплёнок был безукоризненно приготовлен в травах, хотя и не имел отношения к главному цыплятнику страны – полковнику Сандерсу, без биографии которого не понять Америки. Как большинство местных миллионеров, полковник закончил шесть классов, а первую курицу поджарил в детсадовском возрасте. Побродяжничав и сменив кучу профессий, к сорока Сандерс оказался без денег, жилья и перспектив, но услышал по радио слова комика Уилла Роджерса: «Жизнь начинается только с сорока лет!»
Вдохновившись этим, он женился, открыл на шоссе автомастерскую, а заодно стал кормить владельцев ремонтируемых машин за столом с шестью стульями божественно пожаренными цыплятами. Ему посоветовали открыть ресторанчик, и над заведением возник плакат «Кентуккийский жареный цыплёнок Гарлана Сандерса, приготовленный по особому рецепту с приправой из 11 трав и специй».
Деньги потекли рекой, цыплёнок Сандерса стал национальным блюдом штата Кентукки, а губернатор присвоил Сандерсу за заслуги перед штатом титул «кентуккийского полковника». Бывший бродяга отпустил бородку клинышком и купил белый костюм с чёрной бабочкой, отрабатывая образ «настоящего полковника» рабовладельческого Юга.
Клиентов было столько, что Сандерс мешал свою приправу лопатой, как цемент, на чистом бетонном полу задней комнаты кафе. Но в начале пятидесятых появилась новая дорога во Флориду – шоссе опустело, а 62-летний полковник остался без жилья и с пенсией в 105 долларов. Тогда он стал ездить по закусочным, предлагая за 15 минут сделать в скороварке «Кентуккийского жареного цыплёнка Гарлана Сандерса, приготовленного по особому рецепту с приправой из 11 трав и специй» и обещая снабжать смесью своих специй за 5 центов с каждого проданного блюда.
Его жена готовила дома килограммы эксклюзивной приправы, паковала по мешочки и передавала с ночным поездом. Через несколько лет «кентуккийскими жареными цыплятами» торговало 200 заведений в США и Канаде, счёт Сандерса распухал от водопада пятицентовиков, а когда полковнику стукнуло 70, он продал «Kentucky Fried Chicken» за 2 000 000 долларов и, став публичным представителем компании, ограничил деятельность перерезанием красных ленточек открывающихся ресторанов KFC.
В 84 года он издал автобиографию под названием «Жизнь, как я узнал, тщательно облизывает руки», но не мог написать в ней, что компания перешла к отжиманию денег, а цыплята стали невкусными. В 90 лет полковник Гарлан Сандерс был с почестями похоронен в любимом белом костюме с чёрной бабочкой.
В 1976 году полковник Сандерс был признан американскими СМИ второй самой известной личностью в мире, а его биография стала «социальным идеалом», ведь колонистский индивидуализм культивировал настойчивость, авантюризм и смелость, приносящих выгоду.
Георгий Гачев писал об этом: «Даже Диана меня наставляла, причёсывая мне голову и осанке уча: „Надо быть более аррогантным, смелым, вызывающим!“ И это в Америке – критерий активности человека и надёжности: если уверен в себе и даже с апломбом – значит, несёт содержание значительное, и такого надо брать в дело и верить ему. У нас же ценится обратное: большое содержание при скромном самодержании – застенчивость, „кенозис“ – самоумаление. Апломб же – у мошенников, как Остап Бендер, кто „берёт на пушку“.»
Кроме цыплёнка мы купили невкусного йогурта и вычитали на этикетке, что им залил Нью-Йорк русский эмигрант Смолянский, рванувший из СССР в 1976 году. Когда он открыл Америке кефир, диетологи запели по телевизору, насколько кефир полезней йогурта. Точно так же, как наши диетологи пели в перестройку, насколько йогурт полезней кефира. Ещё купили дорогого невкусного сыра; неубедительно пахнущих помидоров с надписью «органик» и манго с запахом хвои, словно вымоченного в экстракте для успокоительных ванн. А ещё багелей – необыкновенных несладких пончиков в солёной посыпке.
Есть страны, где так вкусно, что страшно не влезть к отъезду в джинсы. В Нью-Йорке мне показались вкусными только жареные цыплята и багели. К тому же я не нашла на продуктах маркировки о ГМО-объектах, содержащихся в 80 % местной еды. Потратив миллионы на пиарщиков, крупнейшие пищевые концерны доказали необязательность этой маркировки. И практически сделали американцам мини-лоботомию, убедив, что маркировка продуктов не даст ничего, кроме увеличения стоимости.
Гнездясь на ночь, мы отключили громыхающие холодильник с кондиционером и открыли окно. Но в номер ворвался хор соседских кондиционеров, доведённый акустикой каменного мешка до невыносимого гула, казалось, мы разлеглись в вагоне едущего метро. Судя по выключенному свету в распахнутых окнах, «соседи» с железными американскими нервами сладко спали под этот гул.
Ощутив себя немолодой ученицей школы выживания, я соорудила из мягких салфеток «беруши» и выстроила из банных халатов баррикаду против сползания подушки. Но стоило задремать, как взвыли пожарные сирены – машины летели по пустым улицам, будя на своём пути всё живое.
– Пожар? – предположила я.
– Это не пожар! Это пиар пожарников! – пояснил муж. – Слышите, как мы работаем за ваши налоги!
Утром оказалось, в очередной раз горели этажи сверхбезопасной «Башни Свободы», построенной на месте уничтоженных 11 сентября сверхбезопасных башен-близнецов.
День второй
Разбудил стук в дверь, сопровождаемый басовитым испаноязычным ором. Муж плескался в душе; и, не понимая спросонья, где нахожусь, я соскребла себя с кровати и дотащила до глазка в двери. В глазке синел кусок форменного халата горничной и пестрела тележка с «клининговыми прибамбасами». Приоткрыв дверь, я обнаружила крепкую пожилую мексиканку. Один её глаз был целиком залит бельмом, что, видимо, мешало разглядеть табличку «Просьба не беспокоить»; а на пышной груди лежала рация, по какой в России переговариваются охранники.
Мексиканка широко улыбнулась и, чтобы не прерывать монолог в рацию, показала на тележку со щётками. Я ответила знаками, «посмотрите на табличку на двери, хочу спать и умоляю не орать». Она закивала, покатила тележку к следующему номеру и ровно через секунду вернула голос на прежнюю громкость не по злому умыслу, а в силу темперамента. Хотелось понять, зачем горничной рация? Почему эта чёртова рация работает при том, что почти вся техника в номере сломана? И из каких соображений горничной нанимают тётку с бельмом на весь глаз?
Я за интеграцию инвалидов в социум, но всё-таки двумя глазами сподручнее чистить ковёр, замечать перегоревшую лампу в ванной и искрящие провода в гардеробной. Позже мы встретили в лифте молоденькую хорошенькую горничную-мексиканку. На груди у неё висела рация, из которой вырывался басок нашей горничной. Моего скудного знания испанского хватило, чтоб понять, с какой страстью они обсуждали, кто из них что ел на завтрак.
Подушка, обузданная баррикадой из халатов, не сползла на пол, и это ощущалась мелкой победой над американским сервисом. В геометрию душа в ванной я хоть и не с первого раза, но всё же вписалась. И пока муж лепил из багелей бутерброды, готовила чай за 12 минут и 18 нажимов, как заправский бармен. А потом напялила джинсы с футболкой, чтоб не выделяться из бродвейской массы.
Интернет подтвердил, что Публичная библиотека находится на 5-й Авеню, но мексиканец на рецепции замотал головой и отметил нам на карте другое место – поближе. А на вопрос, почему за наши десять долларов в сутки вайфай не попадает в айпад, ответил, что за айпад надо заплатить ещё десять долларов в сутки, но если мы взяли и айфон, то лучше сразу и заплатить ещё десять долларов в сутки и за него. И порекомендовал для завтрака всемирно знаменитый «Zabar’s» на ближайшем углу.
Поскольку мы ещё не знали, что «всемирно знаменитый» в американском понимании, это известный в городе, а то и в квартале, то пошли поглазеть. Всемирно знаменитый «Zabar’s» находился рядом с сельпо, где вчера покупали зонтик. Это был вытянутый на весь первый этаж здания магазин деликатесов и кухонной утвари. Магазин и магазин, видали мы и не такие. Но с правого боку к нему лепилась простенькая кафешка, набитая фриковатыми старушками.
Казалось, что это перерыв в съёмках постмодернистского фильма, не могут же старушки за восемьдесят собраться с утра с наклеенными ресницами, безумными укладками, в пачках кружев и килограммах бижутерии без важного повода. Оказалось, могут. В Ницце и Каннах я видела эту тюнингованную и ботоксозависимую породу, но подобную концентрацию на квадратный метр встретила только здесь.
Они сидели за длинным общим столом в центре помещения, пили кофе с булочками и преувеличенно громко щебетали. Просчитывалось, как рано они встали, сколько часов посвятили причёске и напяливанию восемнадцати колец на десять пальцев, чтобы съесть булочку с социально близкими. А в это время их внуков воспитывали вовсе не Арины Родионовны, а халды из третьего мира, не прочитавшие ни одной книжки ни на одном языке. И воспитывали не потому, что любят детей, а просто не нашли другой работы.
В белой Америке не любят жить большими семьями, а излишки жилья предпочитают сдавать чужим людям. В этом свои преимущества – несемейные старики получают льготы и бонусы. Они всем обеспечены, и сдают лишние комнаты от одиночества, ведь телефонный звонок раз в месяц и рождественская открытка считаются здесь нормальными родственными отношениями.
Психолог Эрик Х. Эриксон называл опорным столбом здешней семьи «американскую мамочку», совмещающую англосаксонскую модель с колониальной экспансией. На неё возложена ответственность за адаптацию к оседлой жизни, роль культурного цензора и религиозной совести семьи. И, сдерживая эмоциональное развитие и попытки индивидуализации детей, чтобы сделать их конформистами, «американская мамочка» предъявляет себя как совершенно асексуальное существо.
Старушки-фрики, собравшиеся в «Zabar’s», показались мне именно пуританскими «мамочками», запрещавшими себе и детям всё подряд и добирающими теперь, когда уже «никто не осудит» за сексуализацию образа. Ведь это у нас, чем моложе, чем нарядней, а у американцев наоборот. И за тем, чтобы в восемьдесят надувать гелем морщины, клеить ресницы и обвешиваться ёлочными игрушками для похода на чашечку кофе в закутке магазина, стоит такое одиночество, что хоть волком вой!
Знакомая рассказывала, как навещала со своим американским мужем ослепшую восьмидесятилетнюю свекровь. Я недоумевала:
– Как она выживает в одиночку? Почему вы не возьмете её в свой дом?
Знакомая ответила:
– Здесь такое никому не приходит в голову! Она не хочет идти в пансионат престарелых, привыкла к своей квартире, делает всё на ощупь, включает электроплиту, готовит. К ней ходит социальный работник. И вообще у неё ужасный характер. Но в Америке всё продумано, и если она доберётся до магазина, то сможет купить бутылку вина с этикеткой для слепых, написанной по Брайлю!
Я онемела от подобного рационализма, понимаемого нами как цинизм.
Все знают, насколько по-разному организованы семьи в России и в США. Наши дети инфантильней, родители контролируют их до пенсии, чтобы поздно повзрослевшие дети контролировали их до самой смерти. А в американских семьях, где круглые сутки звучит дежурное «I love you», детей жёстко ориентируют на самостоятельность и индивидуализм.
За счёт этого они социализируются и начинают зарабатывать значительно раньше наших, но большой вопрос, в какой части это хорошо, а в какой плохо. И если мы вспомним, какие тонны психотропных приходятся как на маленького, так и на взрослого американца, то со своей колокольни решим, что это плохо, ведь невротиками становятся недоигравшие, недолюбленные и недобалованные дети.
У американцев за этим стоит генетический страх выживания в чужих условиях, у нас этого страха нет, и когда-то в нашем языке слово «жалеть» было синонимом слова «любить». А воспитательный стереотип «американской мамочки» означает любовь как необходимость быть безжалостной, не доверять своим чувствам и требовать от ребёнка армейского понимания жизни, в котором «каждый за себя, а Бог за всех нас!»
Собственно, и спорт имеет в США такое патологическое значение в школе и университете, чтобы ребёнок привыкал к конкуренции и знал, что надеяться кроме себя не на кого. Ведь следующий этап потребует изматывающей борьбы за всё более высокий уровень жизни. И потому американских детей отправляют после школы чем дальше, тем лучше, и учат жизни, как в русских деревнях учили плавать – швырнуть в воду, а раз не выплыл, родить нового.
И американским родителям настолько важно заставить детей самостоятельно справляться с трудностями, что материально поддерживать их после школы считается непедагогичным. Да и университет родители стараются не оплачивать целиком, предлагая ребёнку работать во время учебы или взять кредит; иначе он вырастет неудачником – failure.
Понятие неудачника у нас иное, мы при прочих равных данных программируем ребёнка на занятие, которое нравится и реализует его потенциал, а не на большие заработки. Мы не натаскиваем его на умение выгодно продать свои способности и не дрессируем с точки зрения предприимчивости и напора. Погоня за деньгами в ущерб психологическому комфорту понимается в нашей интеллигентной среде как плебейство, а в среде американских интеллектуалов наоборот.
Мы считаем закончившего школу всё ещё сильно нуждающимся в семье. В эмоциональной поддержке – ведь на него обрушивается столько нового; в нормальной домашней еде – ведь он ещё растёт; в чистой постели и полноценном сне – ведь у него огромная нагрузка; в родительском занудстве – ведь в зоне круглосуточного загула в общежитии невозможно нормально учиться.
Последние годы «дальнее зарубежное» образование стало в России модным. Но если присмотреться к этим семьям, окажется, либо они из глубинки; либо дети там не сильно нужны родителям, занятым карьерой или новыми браками; либо родители считают это предметом престижа; либо просто не справляются с подростками. А любящие родители понимают, что наши семьи иные, наши дети иные, и им не подходит внезапно начавшееся колониальное воспитание.
Обратная сторона раннего выпихивания детей в США называется «empty nest», переводится как «опустевшее гнездо» и означает дом, из которого разлетелись подросшие дети. Старики живут в этом гнезде, пока могут обслуживать себя. Потом их тоже выпихивают в специализированные кварталы, когда они особенно нуждаются в близких. И дело не в медуслугах, правильном питании, организованном досуге и квалифицированном персонале, а в том, что никакой персонал ни за какие деньги не станет старикам семьёй и не даст ощущения нужности и значимости.
Наглазевшись на фриков, мы двинулись по Бродвею в сторону Нижнего Манхэттена. Дневной свет не сделал улицу краше, архитектура продолжала ужасать и там, где на что-то претендовала, и там, где ни на что не претендовала. Успокаивала только полоска зелени посреди Бродвея, потому что насколько плохо у местных складывались отношения с камнем, настолько хорошо получалось с растениями.
Надвигающееся тело города выглядело спально-промзонно-барачным и глубоко провинциальным, и эта провинциальность была не умильно бесхитростной, а бездушно неряшливой. И потому оживлённые куски Бродвея казались похожими на международный аэропорт, по которому навстречу друг другу, словно опаздывая на свои самолёты, спешили толпы буднично одетых людей, чтобы разлететься в разные концы планеты, потому что у них не было ничего общего.
Мы шли и шли в этой толпе по правой стороне Бродвея, миновали автобус с американским флагом, из окна которого продавали пиццу и прочее горячее тесто с небольшим участием белка и зелени. И наткнулись на распахнутые и отдраенные до полной прозрачности стеклянные двери магазина Apple. Их закрывали, пока в 1983 году госпожа Дерек Смит, торговавшая в молодости русскими соболями, сослепу не сломала о них нос и не отсудила у Apple в 1 000 000 долларов.
Под свисавшим с потолка магазина надкушенным яблоком народ тыкал пальцами в привинченные к столам айпады. Это был демонстрационный зал, а покупки совершались в подвале, куда и отправился муж, оставив меня глазеть на бродвейский людской поток. Стоило примоститься напротив китайского ресторана, как оттуда выпрыгнули три китайца, синхронно метнулись на сиденья чужих припаркованных мотоциклов и синхронно закурили.
Радуга брызг на передниках их белоснежной формы подробно рассказывала, что они до этого чистили, резали и перемешивали. Казалось, эта тройка годы простояла рядом на пищевом конвейере и была слаженна, как часовой механизм. Один зорко смотрел направо, другой налево, третий – на дорогу, не появится ли полицейский. В России ещё разрешалось курить на улице, в Нью-Йорке уже штрафовали на 50 долларов.
Массово Америка закурила только в XX веке, а прежде жевала табак, сплевывая его на землю. В начале прошлого века плевательницы стояли в домах, учреждениях, поездах и салунах, где ковбои демонстративно выплевывали отжеванный табак мимо них. У одного из лидеров «Гарлемского Возрождения» Лэнгстона Хьюза даже есть стихотворение «Медные плевательницы».
В царской России нюхало и жевало табак высшее общество, остальные предпочитали махорку, из которой и вырос наш культ курения. И вырос так, что даже в рамках российского запрета на курение в общественных местах прохожие выгораживают курильщика перед полицейским. Наша круговая порука в принципе складывается против власти, и мы вызываем полицию только в ситуации полной исчерпанности переговорного ресурса.
В Америке посредничество госорганов – привычная технология построения диалога, у них не принято вмешиваться в жизнь соседей, в их скандалы, опекать или приходить на помощь одной из сторон семейного конфликта. Важнее быть своевременным «whistleblower» – человеком, дующим в свисток. Детей приучают доносить на товарищей с песочницы, ученики жалуются друг на друга и учителей, студенты пишут доносы на однокурсников и преподавателей.
Государству не выгодно формировать в этом вопросе чувство меры, ему выгодней стимулировать доносителей материально, и потому полиция и спецслужбы ищут преступника без доноса только в голливудских фильмах. Все масштабные преступники типа «вашингтонского снайпера» или террориста-унабомбера задерживаются не благодаря профессионализму силовиков, а с помощью «всеобщей бдительности».
Повальное доносительство делает США сверхзаадминистрированой страной, потому что человек не идёт к соседу с воплем: «Сделай потише музыку!», а уменьшает громкость через вызов полиции. И сосед следит за громкостью не потому, что вокруг живые люди, а потому, что придётся платить штраф. С точки зрения одноходовки отношения через полицейского удобны, но они обесценивают горизонтальные связи, отнимают право на ошибку и шанс на исправление.
Знакомый из Бруклина рассказывал, что живёт в съёмной квартире, хозяин которой экономит на мусорном баке, а мешки возле дома начинают вонять на жаре задолго до приезда мусоровоза. Перед приходом гостей знакомый пристроил свой мешок в чужой бак, соседи немедленно вызвали санитарную полицию и оштрафовали «преступника» на 500 долларов.
Дело происходило в двухэтажных скворечниках, где все на виду. Соседи видели, как «преступник» бьётся за выживание, знали, что дома у него инвалид, и 500 долларов значимая сумма для семьи. Полиция уехала, а люди остались жить «окна в окна», продолжая улыбаться при встрече фальшивой американской улыбкой.
Приятельница рассказывала, как дети, приехав в США, купили машину, прежде развозившую суши, и поставили перед домом. По законам этого штата место машины для бизнеса не у дома, а на платной стоянке. Но соседка не объяснила этого свежим эмигрантам, а вызвала полицию. Супругов оштрафовали на 1000 долларов и заставили тут же закрасить рекламную надпись. Они не собирались развозить суши и были шокированы не столько штрафом, сколько тем, что дом соседки стоял напротив и она не собиралась переезжать.
Других моих знакомых регулярно штрафовали за жаренье шашлыка на их огромном балконе. Пожарный департамент щедро оплачивает доносы, и некоторые зарабатывают, вынюхивая со своих балконов запах жареного мяса. На собственном балконе нельзя не только жарить шашлык, Александр Гордон рассказывал, как поставил там три картонные коробки для вещей. Соседи написали донос о том, что он нарушает устав дома, позволяющий ставить на балконе только мебель. Тогда Александр остроумно написал на большой коробке фломастером «стол», а на маленьких – «стул», и совет дома вынужден был отстать.
Знаю истории о доносах за не подстриженную вовремя траву, о доносах сослуживцев про чье-то опоздание на работу или отлучку в рабочее время в магазин. Сладчайшая тема доносов – ремонт и перепланировка, которая называется в Америке модернизацией. Платное разрешение надо получать на каждый вбитый гвоздь, на смену пола и переустановку сантехники. Эти доносы тоже прекрасно оплачиваются.
Одна моя знакомая эмигрантка, освоив донос, как способ движения наверх, заняла в США нереальную для её интеллекта должность. Устроившись в фирму «на побегушках», она круглые сутки писала доносы, что её дискриминируют как эмигрантку, еврейку, женщину, толстую и косоглазую. И сделала работу отдела настолько невыносимой, что получала повышение потому, что, переводя на язык российских идиом, ей «проще было дать, чем объяснять, что не хочется».
В ходе сталинских репрессий многие тоже считали, что доносом на соседа обороняют родину от врагов, не понимая, что уничтожают таким образом и соседа, и его семью, и гражданское общество, и собственную личность. Сергей Довлатов риторически спрашивал: «Мы без конца ругаем товарища Сталина, и, разумеется, за дело. И все же я хочу спросить – кто написал четыре миллиона доносов?»
Россияне наелись «всеобщей бдительности», помнят, что это оружие массового поражения, и считают эпоху сталинизма позорной страницей истории. А в США платный доносчик – уважаемый гражданин. Отчасти это объясняет количеством оружия на руках у населения, и, попросив соседа сделать музыку тише, несложно нарваться на очередь из штурмовой винтовки.
В отличие от немолодой неторопливой России, пока ещё способной растворять в себе понаехавших, Америка – винегрет, из которого выпирают все овощи сразу, а каждый овощ боится и не понимает овоща рядом. И равняя эти овощи в винегрет, власть заинтересована в полицейской сетке из доносов, прослушек и прочих нарушений частного пространства, как инструментов горизонтального контроля населения.
Короче, я переживала за китайцев, перекур которых смотрелся не пятном расслабухи посреди тяжёлой однообразной работы, а спецоперацией, проведённой с китайской чёткостью. Донести на них не успели, и, швырнув окурки на тротуар, они так же слаженно впрыгнули в двери ресторана, как и выпрыгнули из них.
А из эйпловского магазина вышел удивлённый муж со словами:
– Продавец сказал, что в айпад нельзя вставить наушники для скайпа! Я показал дырки для наушников, но это его не убедило…
– Продавец в таком навороченном магазине не понимает, где дырки для наушников? – ядовито спросила я.
– Совсем молодой мальчик! – дал отступного муж.
Живя и думая на английском, он оказался ещё меньше меня готовым к тому, насколько реальный Манхэттен отличался от голливудского. И реагировал на подчёркивание этой разницы так, словно я привезла весь бардак с собой в чемодане и специально раскладывала у нас на пути.
Мы дошли до Линкольн-центра, в котором, по мнению мексиканца из нашего отеля, находилась Публичная библиотека. Но красивым домом с колоннами тут не пахло, а вся культур-мультурная гробина, включая Метрополитен-оперу, смотрелась днём хуже Кремлёвского Дворца съездов, который мы испокон века считаем хрущёвским изнасилованием Кремля. В отличие от Хрущёва, Эйзенхауэр не был сыном шахтёра и мог бы оставить после себя архитектуру поинтересней.
Слава богу, хоть фрески заказали Марку Шагалу, правда, нынче, в связи с бедственным положением театра, фрески проданы в частные руки с условием, что их не выпилят и не увезут. И российскими мозгами не понять, почему супердержава не в состоянии подкормить свой главный оперный театр. Мы считали бы национальным позором проданную олигарху квадригу Аполлона с крыши Большого театра, но американский рационализм видит это иначе.
В Мет, как называют свою оперу ньюйоркцы, всё иначе, чем в Большом театре. В том числе нижний буфет с заранее заказанными дорогими блюдами и сверхдорогими напитками. В том числе то, что публика, берущая с собой сэндвич и бутылку воды, может рассматривать происходящее в дорогом буфете в бинокль как дополнительную часть спектакля. Но в зале все равны, и рядом сидят как дамы в бриллиантах на астрономические суммы, так и молодёжь в драных джинсах и вонючих кроссовках.
Меломаны бесчинствуют здесь, как и везде. Недавно зритель распылил в оркестровую яму во время спектакля «Вильгельм Телль» неизвестный порошок. Полиция эвакуировала зрителей и оркестрантов, но оказалось, это не теракт. Просто впечатлительный любитель оперы привёз из другого города прах своего друга и развеял на головы музыкантов.
Справа от Мет находился Концертный зал Эвери Фишера. Считается, что памятник Ленину с одной кепкой на голове и второй кепкой в руке – советско-российский символ; но опыт путешествий подсказывает, что в каждой стране свои Ленины с двумя-тремя кепками. Один из них – Зал Эвери Фишера, в который засунули больше зрительских кресел, чем предусматривал архитектурный план. Зал обиделся и перестал звучать, в его реконструкции закопали около миллиарда долларов, но эффекта нет. Здание можно только снести и снова выстроить по проекту.
Мы зашли в фойе несчастного зала, которое было чем-то между театральным буфетом и кафешкой. Бармен недовольно копался минут 10 в чайном ящике, пока нашёл единственный пакетик нормального чая. Как говорит моя эмигрировавшая подруга:
– Американская жизнь – это кофе без кофеина, чай без танина, масло без холестерина, секс без сексоина!
С чаем и пирожными мы отправились на ступеньки амфитеатра перед входом, на этих ступеньках народ сидел, лежал, пил, ел, общался, играл в гаджетах, читал электронные книжки или дремал. Вайфая здесь не было, да и вообще при всех инновационных понтах вайфай на Бродвее был только в кофейнях «Старбакс», но туда молодняк набивался как селёдки в бочку и устраивался даже на подоконниках.
Возле нас, усевшихся на подстеленные пакеты, прямо на ступеньки плюхнулась дама в вечернем костюме. Позже я убедилась, что в Нью-Йорке в принципе сдвинут гигиенический стандарт – у нас одетая подобным образом дама дотерпела бы до лавочки, но здешнюю не волновало, что до неё тут ходили ногами. Она достала из сумки термос, домашние бутерброды в салфетке и стала перекусывать. Видимо, не хотела связываться с общепитом.
Потом мне объяснили, что на Бродвее еда или дорогая, или опасная. Одни не рискуют деньгами, другие – здоровьем. Даже уверяли, что общепит сертифицирован буквами «А», «B» и «С» в зависимости от жёсткости гигиенических требований и показывали фото объявления в туалете общепитовского «Сабвея»: «Работники обязаны вымыть руки, прежде чем возвращаться к работе».
Но всё равно казалось, что руки американский персонал не моет во всех трёх категориях, к тому же самозабвенно копается при посетителях в ухе, чешет как под мышками, так и в более табуированных местах. В России тоже покупаются санитарные книжки, а мигранты, готовящие в одном ресторане, успевают помыть унитазы в соседнем. Но у нас это за кадром, а в Нью-Йорке живут «без занавесок».
В фойе Зала Эвери Фишера было чисто и правильно, идите туда без страха и упрёка, но большая часть обследованных нами заведений в самой престижной части Манхэттена, независимо от цен, выглядела антисанитарно и предлагала еду второй свежести.
Совсем чудовищно смотрелись передвижные киоски «food truck» – эдакие «печки-лавочки» с нулевой санитарией. Трудящиеся в них арабы дымили и коптили так, что, пробегая мимо, приходилось жмуриться и затыкать нос. Жарили они явно на дизельном топливе, и наша распоследняя «крошка-картошка» казалась на этом фоне высокой кухней, созданной в стерильных условиях.
При этом в «печках-лавочках» кормились не только бомжующие, но и люди в дорогих деловых костюмах. Покупали и ели на ходу то, на что и смотреть-то было жутко. На Манхэттене вообще каждый второй ест на ходу что-то очень вредное и очень примитивное, бросая объедки и упаковки на тротуар. Потому что в недорогих кафе предлагают то же самое, но дороже. Нормальная еда в иной ценовой категории, а американцы очень экономны.
Работающие предпочитают завтракать и обедать на ходу. Утром потому, что спешат; днем потому, что мал перерыв на обед; а на ужин в кругу семьи съедается всё, что не съедено за день. Как писал Шарль Талейран: «Америка это страна, в которой 32 религии, и всего одно блюдо на обед…» Но несмотря на повальное кусочничанье и бутербродничанье, рекламировать Нью-Йорк начинают с темы кухонь, хотя, на мой взгляд, это точно не город «праздника живота».
Мы снова двинулись на поиски «красивого здания с колоннами», но попали в лапы пожилого рикши. Рикш мы в Индии повидали, но этот был эксклюзивен – разъезжал в белом костюме на белом велосипеде с прибитой к нему идиотской белой каталкой. Для образа куриного полковника Сандерса рикше не хватало только чёрной бабочки. Он высадил пожилую пару и убалтывал нас на поездку «с бешеной скидкой, всего за 60 долларов, потому что иначе вы ничего не поймёте о Нью-Йорке!». И мы бы уболтались, но подобное передвижение по бродвейским пробкам было медленнее пешей ходьбы.
Покидая площадь Линкольна, я вспомнила, что её называют «театральной», при том, что Линкольн был застрелен именно в театре и именно актёром – Джоном Уилксом Бутом. Так что назвать именем Линкольна «театральную площадь» – это американский чёрный юмор. Мы прошли на пересечении Бродвея и Линкольн-сквера лес гигантских стеклянных ящиков, отнимающих небо и время года, и добрались до Коламбус-сёркл – самой круглой площади Манхэттена, кажущейся уютнее других частей города, порубленного квадратами.
Мраморный Колумб, подаренный когда-то итальянской мафией, сиял на солнце, обозначая нулевой километр Нью-Йорка. Сообрази он, куда приплыл, страна называлась бы Христофорией, но Америго Веспуччи соображал лучше. Над Коламбус-сёркл зависали небоскрёбищи, и хотелось разглядеть это место после шумихи о покупке нашим олигархом местного пентхауса в 600 квадратных метров с видом на Центральный Парк за 88 000 000 долларов.
Я б поняла, отдай человек столько за сказочный кусок лесов, озёр или уникальный замок, но что за радость жить на высоте летящего самолёта, разглядывая в бинокль Центральный Парк и поток людей-козявок на замусоренном асфальте? Правда, этот олигарх сидел в тюрьме, бегал от покушений и при покупке вкладывал деньги в первую, вторую и двадцатую очередь в безопасность, а не в красоту и гармонию.
Но небезопасна и небоскрёбность, в которой человек сидит в одной золотой клетке, чтобы переместиться в другую золотую клетку – бронированную машину на охраняемой подземной парковке. А потом едет сквозь город с затемнёнными стёклами и ощущает, что деньги отняли у него весь мир, но при этом всё равно не обеспечили полной безопасности, ведь на каждом повороте именно из-за них могут отнять ещё и жизнь.
Исследование компании Wealth-X и банка UBS подтвердило, что самое большое количество миллиардеров – аж 103 – живёт в Нью-Йорке; и один процент жителей Манхэттена получает треть дохода всего населения города. Следующий миллиардерский город – Москва, в которой их 85. За ними Гонконг, Лондон и Пекин. И везде безопасность одной миллиардерской семьи обеспечивает не одна тысяча человек.
Безопасность президентов трудоустраивает ещё больше народу, и эти ведомства ещё неповоротливей. Например, когда в Москву приехал Барак Обама, один сегмент обеспечения его безопасности разрешил внести в протокол экскурсию на бельведер Дома Пашкова, и там до стерильности отмыли огромные окна. Чести видеть Москву с такой точки не были удостоены даже Воланд с Азазелло, скромно расположившиеся для беседы «на каменной террасе, закрытой от ненужных взоров балюстрадой с гипсовыми вазами и гипсовыми цветами».
Но другому сегменту обеспечения безопасности Обамы пришло в голову, что сквозь вымытые окна в президента удобно стрелять с многокилометрового расстояния из оружия с оптическим прицелом. И к этому отнеслись серьёзно, даже при том, что после 11 сентября мало кто серьёзно относится к мнению служб безопасности.
Мы и сами познакомились в этой поездке с российским нелегалом, много лет скрывающимся от предписанной депортации. Работая в многотиражке фотографом, он аккредитовывался на политические тусовки, где умудрился сфотографироваться рядом с президентом и с «хомлендсекьюрити» – руководителем службы безопасности страны.
Как вы понимаете, ему это было нужно, чтобы выложить фотки в «Одноклассниках»; но на его месте запросто мог оказаться террорист. Хотя смешнее и страшнее, что через несколько дней после 11 сентября одному из угонщиков самолёта по почте пришло разрешение на работу, ведь информационные базы разных ведомств США не пересекаются.
Вход в Центральный Парк смотрелся сладким просветом от небоскрёбов, надвисающих над Коламбус-сёркл. Перед ним пестрели костюмированные возницы в белых каретах, готовые «эх, прокатить» по аллеям за астрономическую сумму, но мы продолжили путь улицами со сгущающейся рекламой на стенах и сгущающейся толпой на тротуарах.
На 5-й Авеню я шарила глазами на тему придыхания, с которым произносится это название, но не увидела особых отличий от предыдущих улиц. Всё архитектурное было таким же жутким, всё человеческое таким же спешащим и усреднённым. Разве что на тротуаре валялось меньше бумажек и сидело меньше попрошаек. Ольга Славникова оказалась права – Публичная библиотека была единственным красивым зданием в округе, и мы с благоговением поднялись по роскошной лестнице с каменными львами.
У входа сидела пожилая чёрная охранница в форме, и мы преувеличенно вежливо спросили, в каком зале проходит мероприятие, связанное с Книжной ярмаркой? И охранница зарычала в ответ всей мощью пожилой тренированной глотки. Нью-Йоркская публичная библиотека содержит подразделение патрульных – собственную библиотечную полицию, и тётку хоть раз да предупредили, что она охраняет вход в библиотеку, а не овощную базу.
Конечно, ей платили за охранные функции, а не за справочные, хотя отбиться от нарушителя она могла только лаем. Короче, из серии: «– Алло, прачечная? – …Это Министерство культуры…» В глухом уголке мы отыскали любезную белую даму, которая рассказала, где проходят литературные чтения, и предложила посетить выставку Шелли. Но мы и без Шелли опоздали к началу, и на видавшем виды лифте спустились в глубокий подвал.
Мероприятие, задуманное как интеллектуальная дуэль, было в разгаре. Подвальный зал – битком, и мы пристроились на боковые кресла в разных рядах. Ольга Славникова сидела на сцене в изысканном платье и изысканных туфлях как вызов женщинам на ньюйоркских улицах. Рядом с ней был переводчик и модератор, а справа – во всех смыслах поеденный молью английский писатель Мартин Эмис. Ни разу не побывав в России, Мартин Эмис написал скандальную книгу о сталинском режиме и потому изображал слависта.
Я, естественно, не читала его на языке оригинала, но по переводу было ясно, что это «успешный скандальный рыночник». Мартин Эмис – был сыном одного из лидеров литературных пятидесятых Кингсли Эмиса. По нашей союзписательской терминологии он вошёл бы в список «сыписов, жописов, мудописов и писдочек» (сыновей писателей, жён писателей, мужей дочерей писателей и писательских дочек), имеющих протекционный доступ к издательским мощностям.
Ольга Славникова безукоризненно отвечала на вопросы, безукоризненно читала вслух отрывок из романа «Лёгкая голова» и ювелирно вежливо отвечала на идиотские вопросы. У меня бы так не получилось. В ответ на заезд Мартина Эмис о том, что Россия – страна лагерей, я напомнила бы, что первые на планете лагеря смерти появились во время Гражданской войны между Севером и Югом.
У западников эта информация вызывает изумление, меж тем, лагерь смерти для северян «Андерсонвилль» на юго-западе штата Джорджия строили как загон из частокола. Армейские палатки стояли там в болотной жиже, и два водных канала – для питья и для нечистот – смешивались во время дождей. Пленных почти не кормили, не лечили; они умирали от истощения, дизентерии, цинги, тифа или кончали собой.
Комендант лагеря Генри Вирц, по рассказам выживших, был конченым садистом и требовал того же от подчинённых. Учётный список заключённых «Андерсонвилля», сделанный военнопленным Доренсом Атвотером, насчитывал более 45 000 человек, 12 913 из которых умерли. Публикация списка вызвала скандал – Генри Вирца судили и повесили в старой тюрьме Капитолия. Но больше никого не осудили, словно все 45 000 людей он истязал в одиночку.
Второй лагерь смерти назывался «Дуглас», о нём историки молчали до конца XX века, ведь его строили у озера Мичиган для содержания военных и гражданских южан. Людей и здесь держали впроголодь, в тесноте, без медикаментов. За попытку побега закалывали штыками, за провинности держали голышом на снегу или подвешивали за ноги. Учёт в лагере не вёлся, но известно, что суровые зимы 1862 и 1863 годов пережили около 12 000 заключённых.
Погибшие лагерники до сих пор считаются пропавшими без вести, а историки утверждают, что уровень смертности в «Дугласе» превышал смертность «Андерсонвилля». Но поскольку северяне победили, здешнее начальство избежало судебного расследования. И когда рассказываешь это американцам, слышишь в ответ про «придумано в русском КГБ!». Потом они идут в библиотеку или тыкают пальцем в поисковик, приносят извинения и на некоторое время задумываются.
Ольга Славникова держалась как леди, пока Мартин Эмис позировал, подчёркивая, что снисходит до дискуссии о стране, в которой не был, и на книжке о которой хорошо заработал. Сидевший рядом литературовед в тон ему объявил, что «русский Кремль» организовал ужасное и очень опасное тайное молодёжное движение «Наши». И торжествующе спросил, как Ольга прокомментирует, узнав от него об этом печальном факте, который КГБ скрывает от российских граждан?
Русские в зале заржали в голос, а Ольга стала терпеливо объяснять, что любая власть ищет популярности в молодёжных кругах, а появление подобных движений не является важным событием политической жизни. И это не только не тайна, а одна из обсуждаемых в СМИ тем. И литературовед загрустил, поскольку, собираясь на мероприятие, больше ничего не выцепил о России из Интернета.
Столько белых американцев сразу, сколько сидело в зале, я не видела, пока шла от 79-й улицы до пересечения 42-й с 5-й Авеню. Но возможности погреться в лучах интеллектуального цвета нации мешал холод. Кондиционеры в мраморном погребе Публичной библиотеки пахали сильнее, чем в морозилке холодильника нашего гостиничного номера. Сомневаюсь, что их было сложно отрегулировать, но это не волновало никого, кроме меня, простудившейся в такси.
У пришедших с жарищи слушателей зуб не попадал на зуб, но никто почему-то не жаловался администратору, бойко перемещавшемуся по залу. Перемещаясь, он записывал дискуссию, подсовывая в рот говорящему диктофонный микрофончик. И совмещал функции продюсера, репортёра, секретаря, администратора и подставки для микрофона. При этом успевал бросаться на людей, достающих фотоаппараты, поскольку на мероприятии должны были заработать только его фотографы.
Спасло, что в моей сумке остались после вчерашней прогулки кофта, шарф и митенки – без них пропала бы на июньских чтениях ньюйоркской Публичной библиотеки. И, укутавшись, как лыжница, я стала разглядывать соседей. Рядом сидел молодой мужчина, показавшийся бы приятным во всех отношениях, если бы в течение всех чтений не грыз ноготь на большом пальце.
Сканируя глазами потоки людей в Манхэттене, я отметила ту грань раскованности, которая читается нашим глазом как дурное воспитание. Казалось, большая часть пешеходов на ходу чешется, ковыряет в носу, поправляет бельё и т. д., одним словом, занимается тем, что у нас и в Европе принято делать в одиночестве.
Недалеко от памятника Колумбу меня добила негритянка в балахоне величиной с шатёр и в тряпочном дворце на голове. Отвернувшись от людского потока, она сперва меняла, а потом выбрасывала в урну прокладку. Понятно, бывают форс-мажоры, понятно, что общественных туалетов на Бродвее днём с огнём не найдёшь, но можно зайти в любую кафешку. Негритянка была очень этничная, видно, стеснялась войти в кафе, но при этом не стеснялась делать всё остальное.
И после этого меня ничуть не удивляет, что на пересечении 28-й улицы и 5-й Авеню поставили обтянутую тканью будку GuyFi с подключённым к Интернету ноутбуком для мастурбации. А мотивировали это тем, что согласно опросу Time Out New York 39 % процентов офисных мужчин занимаются самоудовлетворением в рабочее время, и будка поможет работающим мужчинам «снять стресс».
Толпа на Манхэттене делилась на две части. Одна часть бесконечно авансово извинялась за возможные неудобства – при просьбе освободить дорогу, при движении «против течения» – в воздухе возле неё порхало «опережающее сори». Другая часть в принципе не отягощала себя мыслью о комфорте окружающих, пёрла как бульдозер и делала, что ей удобно.
Интеллектуал, задумчиво пожирающий ноготь на чтениях в Публичной библиотеке, основной своей сутью относился к первой части толпы, но его рот, не расстающийся с большим пальцем, явно принадлежал ко второй части. Точно так же делилась суть похрапывающего сзади меня с открытым ртом другого интеллектуала. А ещё в нашем ряду сидела девушка в шортах размера бикини, то есть с голыми ногами от причинного места. И когда она начала раскачиваться, ритмично гладя ноги, от бедра к стопе, я приняла её за наркоманку.
Но вскоре девушка встала и, выходя через нас, показала на свои ноги, посиневшие от холода со вздохом: «Сold!», вместо того чтоб сказать администратору: «Сделай что-нибудь с кондиционерами!» Интеллектуал, грызущий палец, вытащил его изо рта, поднялся, чтоб выпустить девушку, обернулся ко мне и окаменел. Он был настолько поглощен ногтем, что не понял, как сидевшая рядом женщина в малиновой майке трансформировалась в женщину в чёрной кофте, цветастом шарфе и ярких митенках. Так и не дав себе ответа на это вопрос, он покачал головой и снова засунул большой палец в рот.
Мероприятие шло на двух языках, как ни боролся с этим администратор, перед которым, видимо, стояла задача адаптировать уже наконец этих чёртовых русских эмигрантов. Стоило кому-то в зале начать вопрос по-русски, администратор, падал на него коршуном и заставлял переговорить фразу по-английски. Но хоть на русском, хоть на английском действо выглядело непоправимо местечково – чистый красный уголок, в который британского писателя прислали провести политинформацию.
Наконец, удалось схватить администратора и пожаловаться на кондиционеры, но он замотал головой в знак протеста и сунул мне пачку листовок. Не знаю, чем было вызвано такое доверие, но листовки обвиняли мэра Нью-Йорка Блумберга в безобразном финансировании Публичной библиотеки. Положив в сумку, я вспомнила о них только в отеле, где они были наименее актуальны и где даже самый продвинутый сотрудник – мексиканец на ресепшене – считал, что Публичная библиотека и Линкольн-центр одно и то же.
Думаю, в листовках была правда. Я с 1996 года руковожу дискуссионным «Клубом женщин, вмешивающихся в политику», и не припомню даже районной московской библиотеки, техническое оборудование которой не позволяло бы делать стенограмму более современным способом, чем беготня с диктофоном по залу и пиханье микрофончика в рот говорящему.
Чтения закончились, народ ломанулся к фуршету из орешков, сыра и чипсов. Но большую часть интеллектуалов интересовал алкоголь, а некоторые и вовсе пришли только за ним. И не только русские. Несмотря на традиционный образ Ивана с бутылкой водки и Джона со стаканом виски, водка в США популярнее виски; за ней идёт ром, потом ликеры и только потом виски. Средний американец потребляет в год 8,6 литра спирта, в Нью-Гемпшире на него приходится аж 17,79 литра спирта в год, а трезвее всех мормоны штата Юта.
У фуршетных столов клубились знакомые литературные эмигранты, выглядящие даже ещё хуже, чем их коллеги, прожившие эти годы с рюмкой в нижнем буфете ЦДЛ. И чтобы уберечься от текстов «вы там в Рашке все скоро сдохнете», я завела беседу с дамой – организаторшей мероприятия. Она занималась ярмаркой с американской стороны и без энтузиазма отзывалась о перспективах русской литературы в Америке.
Мол, некоммерческие издания не имеют такой востребованности, как в России, а сильны только социальные проекты. Например, книги, стимулирующие малолетних чёрных матерей-одиночек учиться читать. Кивнула на стол, где продавались, а точнее, вовсе не продавались сборники наших писателей, переведённых на английский. Сказала, что даже собравшиеся на русские чтения их не покупают, а приходят ради выпивки. Что говорить про остальных?
Я хотела было огорчиться вместе с ней, но увидела приятелей из эпохи лихих девяностых – талантливых супругов-литераторов Людмилу Вязмитинову и Андрея Цуканова. Людмила, поэтесса и литературный критик, когда-то на общественных началах редактировала мою первую книгу пьес; а Андрей переводил книгу о натуральном питании моего английского брата Питера Дедмана.
Оказалось, они временно застряли здесь в деревушке на берегу океана, по семейным обстоятельствам по имени «внуки». И, конечно, мы завалились в общепит на 5-й Авеню с ужасной едой и проболтали до темноты. В основном обсуждали страшные, весёлые, голодные и безбашенные девяностые, распахнувшие перед нашим литературным поколением множество дверей.
Многие нашли свою дверь, некоторые порвались пополам между несколькими, кто-то обнаружил за дверью пропасть и шагнул туда, а есть и те, кто до сих пор бегает и дёргает дверные ручки. Важно, что большинство осталось «при литературе», хотя это было одним из самых неприбыльных жизненных сценариев. Ведь если для западного интеллектуала нормальна фраза: «Я перестал писать – это не монетизируется!», то в России её произносят только авторы макулатуры, потому что «поэт в России больше, чем поэт».
Людмиле и Андрею надо было успеть на электричку, и мы пошли провожать их на Пенсильванский вокзал. С этого вокзала поезда шли в городишко, куда мою двоюродную питерскую сестрицу Наташу выманила дочка Оксана, американский зять Гил и троё их хорошеньких ребятишек, знакомых нам только по экрану компьютера. К сожалению, навестить их не хватило времени.
Но когда, вернувшись в Москву, я хаяла в письме архитектуру Нью-Йорка, Наташа ответила: «Этот город не показатель американской жизни. Ну, неужели мне после Питера будет нравится НЙ? Даже мой зять сказал после Питера, что у них в стране не на что смотреть…»
Мы брели с Людой и Андреем по мрачным и замусоренным 7-й и 8-й Авеню. Кровавое солнце сползало за небоскрёбы, как в фильмах ужасов, стены домов наполнялись иллюминацией, а тротуары маргиналами, словно выпущенными с закатом из подвалов. Люда предупредила:
– Держи кошелёк, здесь опасно!
В красивых городах ночная подсветка придаёт архитектуре новое звучание, но в сердце Манхэттена подсвечивать нечего, и задача подсветки продать ночью всё, что не продано днём. Стены превращаются в беспощадный прилавок, и людской поток движется по коридору из нелепо большой рекламы машин, шмоток, компьютеров, туристических путёвок, театральных билетов, еды и т. д.
При этом прохожих с «покупательским блеском в глазах» в потоке не было – движущаяся толпа выглядела устало и помято, словно шла из проходной одного огромного завода. Брели неказистые трудовые мигранты, пожилые люди с огромными сумками на колесиках, хамоватая молодёжь, разряженные фрики, подростки в наушниках и рекламные зазывалы.
Ярко и бодро в потоке смотрелись только стреляющие глазами проститутки, хотя проституция в Америке легализована лишь в штате Невада. При этом проституток в Манхэттене полно и ведут они себя отвязано. Опубликованные в журнале Capital Ideas исследования утверждают, что уличные проститутки после каждых тридцати клиентов, чтобы не быть арестованными, обслуживают патрульных полицейских бесплатно.
А штат Гавайи и вовсе борется за сохранение закона, позволяющего сотрудникам в ходе расследования вступать в половые отношения с проститутками. На весь мир прогремело дело Эзекиля Гилберта, который отдал 150 долларов сутенёру, привёл домой проститутку, а она отказалась от секса. Эзекиль Гилберт убил женщину, и присяжные признали его невиновным, а проститутку – воровкой. Закон Техаса оправдывает убийство вора, забравшегося в дом. И присяжных, приравнявших жизнь к 150 долларам, не смутило, что проституция в штате запрещена.
Как везде, где не легализована проституция, она уходит в подполье, а в подполье легче растлевать детей. В январе 2013 года в Америке прошла спецоперация «Подсолнух», в ходе которой арестовали 245 человек, а из сексуального рабства освободили 123 ребёнка. В июне 2014 года в ходе подобной операции в ста городах ФБР арестовало 281 сутенёра и 168 несовершеннолетних проституток. С конца девяностых в Америке освобождено почти 3600 детей, но это капля в море.
Основная часть вовлечённых в проституцию – дети из неблагополучных семей, родители которых даже не подавали в розыск; а также нелегально завезённые подростки, работающие в секс-индустрии под давлением сутенёров в туристических центрах Атлантик-Сити, Нью-Джерси и Лас-Вегасе.
Борьба с педофилией идёт в США с переменным успехом. В 2006 году был громко принят закон «Маши Аллен», история которого перекликается с «Законом Димы Яковлева». Наша страна долго и позорно торговала сиротами, и в 1998 году разведённому пенсильванцу Мэтью Манкузо продали крохотную девочку из Новошахтинска Ростовской области. Он привёз её в дом с единственной спальней и много лет насиловал.
Ни один социальный работник не переступил за эти годы порога дома Манкузо, ни один школьный психолог не обратил внимания на подавленного ребёнка, которому запрещалось иметь подруг и т. д. Спалился Манкузо на желании заработать – снимал девочку во всех видах, в том числе напяливая на неё фату и играя с ней «свадьбы», и торговал фотками в педофильской сети.
По ним его и вычислила полиция, и тут же, как принято в США, все заахали, закрутилось дело, Машу Аллен потащили на шоу Опры, а потом в Конгресс! И сделали закон её имени, дающий право жертвам педофилии подавать в суд на любого, кто пойман за скачиванием фотографий жертвы. Потом дочь Манкузо рассказала следствию, что он и её насиловал, пока не выросла и не перестала его возбуждать.
Когда Маша Аллен выросла, она подала в суд на первых 13 дядек, скачавших порнуху и эротику с её участием. Сумма общего иска оказалась 20 миллионов долларов. Но это не все педофилы, по информации Минюста США, смотрели на маленькую Машу ещё 2000 человек…
Кроме проституток, толпу у Пенсильванского вокзала щедро украшали проповедники. На главных улицах Манхэттена их уйма, в основном это сильно расторможенные одиночки, балансирующие на грани социальной опасности. А возле Пенсильванского вокзала стояла театрализованная группа чёрных проповедников – коротко стриженные и аккуратно бородатые мужчины в синих и зелёных накидках выстроились в настолько выразительную мизансцену, что казалось, вот-вот запоют кусок из мюзикла.
Но они не пели, а орали, заглушая поток машин:
– Америке конец! Люди, остановитесь, задумайтесь! Что вы делаете? Скоро всё это полетит в тартарары! Солнце Америки закатывается! Ваше Яблоко сгнило!
При этом тянули руки вверх, откуда, видимо, ожидалось возмездие. Но доведя себя несколькими часами крика до религиозного экстаза, они всё равно выглядели участниками флеш-моба. А прохожие упивались уличным спектаклем, в котором драматург не поскупился на экзотику, режиссёр не поскупился на массовку, осветитель не поскупился на лампочки, а бутафор не поскупился на чёрные мешки с мусором, на которых бликовали лампочки.
Психическое расстройство «Иерусалимский синдром» в Манхэттене популярней, чем в самом Иерусалиме. При проявлении синдрома турист ощущает себя реинкарнированным библейским персонажем, ответственным за спасение человечества. И через несколько дней хождения по Бродвею кажется, что «заиерусалимил» каждый двадцатый. И хорошо, если он «иерусалимит» на правовом поле.
Мужчины в синих и зелёных накидках были похожи на чёрных иудеев, но вступать с ними в беседу мы не решились. До Гражданской войны чёрные рабы на юге Америки принимали иудаизм только под нажимом хозяев – евреев-плантаторов. Кроме них иудейками становились чёрные жены сефардов – евреев из Северной Африки, Малой Азии, Балканского полуострова и Турции. Небольшое количество чёрных иудеев образовалось из вступивших в общины из-за расизма белого христианского общества.
Но остальные «чёрные евреи» появились перед Первой мировой войной под предводительством героев с зашкалившим «иерусалимским синдромом». Самый известный из них, Уэртуорт А. Мэтью, приплыл в Нью-Йорк в 1913 году из британской Вест-Индии. Вкалывая разнорабочим рядом с гарлемской синагогой, он выучил иврит и основал в 1919 году синагогу и общину «Хранители заповедей Бога живого».
Мэтью уверял, что истинные евреи – потомки Авраама по прямой линии и все библейские патриархи – чернокожие. Бог тоже чёрный; а «фалаши» – единственные, кто это точно знает. Метью не смущало, что «фалаши» жили до репатриации в Палестине и Эфиопии, а не в Вест-Индии, между которыми многочасовой перелёт, но с Мэтью никто не спорил. В Америке, если ты финансово преуспел, никого не волнует, кем ты был вчера и какую галиматью несёшь сегодня. Ведь чьё генеалогическое древо ни поскреби, наскребёшь компромат и криминал.
Так что вокруг самопальных ритуалов Уэртуорта А. Мэтью собралась огромная чёрная община «истинных евреев», которую в двадцатые годы заметили влиятельные белые евреи. Им было важно крепить ряды, а не тыкать Мэтью в карту мира, объясняя, где Эфиопия, а где Вест-Индия, и они без дискуссий признали «Хранителей заповедей Бога живого» истинными «фалашами».
Вторым по значимости «чёрным евреем» стал Ф. С. Черри, возглавивший «Церковь Бога». Родившись на юге Америки, он работал матросом и железнодорожником, а в одно прекрасное утро проснулся «пророком и основателем Церкви». После этого подучился ивриту и тоже объявил, что все персонажи Библии, включая Бога, чернокожие, а белые нагло украли у них Библию. На проповедях Ф. С. Черри объявлял: «Иисус Христос был чёрным, и я предлагаю полторы тысячи долларов наличными любому, кто сможет воспроизвести достоверный облик Иисуса Христа, доказав, что я не прав!»
С тех пор к любому необразованному чёрному подходит член подобной общины и говорит: «Здравствуй, брат! Хочу рассказать, что белые украли у нас Бога! Ведь на самом деле ты еврей и должен посещать еврейские курсы. Потому что у нас лучшая церковь! У нас лучшие проповедники! У нас лучшие певцы! И ты будешь классно петь вместе с нами рэп: „Хава нагила шалом Израэль!“»
Среди колонистов была уйма жертв религиозного преследования, и потому религия в Америке больше отделена от государства, чем в России. И США в сто раз терпимей к религиозному выбору граждан, чем Россия – крещённая сперва огнём и мечом, потом раскрещённая серпом и молотом и нынче снова крещённая сразу и огнём, и мечом, и серпом, и молотом.
Налюбовавшись чёрными проповедниками, мы – «семейная пара поэтов» и «семейная пара прозаиков» – подошли к Пенсильванскому вокзалу, от исторического величия которого не осталось ничего, кроме всасывающего толпу входа под козырёк.
Прежде этот архитектурный комплекс в эклектическом стиле боз-арт считался жемчужиной Манхэттена. Его ворота смотрелись не хуже Бранденбургских, колоннады сияли розовым гранитом, а зал ожидания напоминал римские термы. Но в семидесятые он был уничтожен без всякого общественного обсуждения и заменён высоченным офисным ящиком. Историк Винсент Скалли писал: «Прежде мы въезжали в город как боги, а теперь вползаем как крысы».
Своды залов, ушедших под землю, нынче мрачны, полы неопрятны, скамейки потёрты, киоски несвежи, лампы не ярки. Да ещё поезда, долго едущие под городом в туннеле… казалось, мы провожаем приятелей в ад.
– Дальше не ходите, – сказал Андрей, – там очень некрасиво.
– Куда уж ещё некрасивей? – удивилась я.
А Люда вздохнула:
– Какая я была дура, что не остановила сына, получившего предложение здесь работать! Если б кто сказал двадцать лет назад, что ты будешь провожать меня на Пенсильванском вокзале, я умерла бы от хохота…
Благодаря Люде не была уничтожена моя первая тоненькая книга «Пьесы для чтения», вышедшая в издательстве «Прометей» в мае 1991 года с надписью «Подготовлено Литературно-издательским агентством Р. Элинина при ВГФ имени А.С. Пушкина». «ВГФом» назывался Гуманитарный фонд, собравший в перестройку творческих неформалов и помогший им выжить в шоковой экономике.
Один из героев фонда – талантливый поэт и неуёмный авантюрист Руслан Элинин включил мою книгу в нескромный список «Классики ХХI» века, а 34-летняя неконъюнктурная драматургесса тогда и мечтать не могла о книге. Я с сомнением слушала планы Руслана про литературные Нью-Васюки, в которых он отвёл себе роль современного Сытина. Другой вопрос, что зимой 1991-го только ленивый не видел себя завтрашним миллионером, президентом и нобелевским лауреатом одновременно.
Гуманитарный фонд состоял из расслабленных бессребреников, а Руслан одинаково страстно говорил и о стихах, и о финансовых потоках, и о неведомых нашему сообществу сюжетах с биржей «Алиса». Короче, строил из себя «нового русского», когда остальным гуманитарии ещё краснели при слове «деньги». Ночами Руслан безобидно удил рыбу у Новодевичьего монастыря, и если б не недельные запои, выглядел бы образцом культуртрегера.
Он с мефистофельской усмешкой предложил себя в качестве владельца всех текстов новой литературной генерации и подписал на эту тему с «Классиками ХХI века» карикатурно безграмотные договоры. Никто же не понимал, как именно обустроится литература на обломках социализма, а Руслану казалось, что некоммерческую литературу можно поставить на коммерческие рельсы. Ведь самые несерьёзные вещи могли тогда стать серьёзными, и наоборот.
Ни один солидный писатель не согласился писать предисловие к книге из трёх пьес для издания непонятным литературным агентством. Пришлось надёргать вместо предисловия цитат из рекомендаций, данных мне как «Классику ХХI века» для вступления в Союз писателей СССР «Классиками ХХ века» – Михаилом Рощиным, Леонидом Зориным и Андреем Битовым. Это нынче любую обложку украшают реплики, брошенные ньюс-мейкерами на ходу, а мы сделали это первыми и были обвинены в издательском дилетантизме.
Чтоб не выглядеть идиоткой, я попросила Руслана снять с книги ярлык серии «Классики ХХI века», чего, кстати, не делал потом никто из шеренги «Классиков ХХI века». Не хватило чувства юмора или ещё чего-то. Первая книга – такая «сбыча мечт», что не важны опечатки и издательские косяки. Шелест страниц, напечатанных на туалетной бумаге, кажется волшебным, а запах типографской краски сводит с ума.
Легко понять, что я испытала, держа в руках сигнальный экземпляр и услышав от Руслана по телефону:
– Извини, я обанкротился и выхожу из игры. Денег на хранение твоей книжки в типографии нет. Если не достанешь три тысячи баксов и не выкупишь тираж сама, её сожгут. Места для невыкупленных книг у них нет даже на помойке!
Он заболел очередной авантюрой и объявил, что «Классики ХХI века» неприбыльны, а настоящая поэзия – это купить несколько рефрижераторов и возить колбасу из стран соцлагеря. И деньги на выкуп моей книги из типографии поехали на рефрижераторах за колбасой. В обшарпанном подвале Гуманитарного фонда перемена планов Руслана была встречена дружным хохотом, но мне было не до смеха. Это сейчас совершенно не важно, вышло у меня 20 книг, 30 или 40! А тогда мир рушится под тяжестью неподъёмных для нашей семьи 3000 долларов.
Председатель Литературного фонда Людмила Николаевна Мережко почему-то дала мне их в долг из средств Литфонда и сказала:
– Никто не возвращает в Литфонд деньги, но у тебя честные глаза, ты вернёшь!
И Людмила Вязмитинова, пока я неслась к типографии с деньгами, наняла грузовик и вместе с моим мужем грузила и вывозила пачки нашего общего с ней детища, потому что к утру его бы сожгли. Это сейчас Гуманитарный фонд, созданный Леонидом Жуковым и Михаилом Ромом, историческая веха современной культуры, а тогда он был зарегистрированным сборищем молодых полуголодных неформалов со всего СССР. А я состояла в правлении, организовывая съезды и фестивали фонда, заканчивающиеся пьяными дебошами поэтов-авангардистов.
А ещё писала статьи в трогательную газету «Гуманитарный фонд», казавшуюся нам очень смелой, хотя никто, кроме нас самих, её не читал. Время было странное – циники пилили страну, ублюдки стреляли в людей, слабаки депрессовали, а мы были веселы, молоды и отчаянны. И, вырвавшись из когтей цензуры, впроголодь создавали новое культурное пространство.
Но в стране царило пистолетное право, и у Гуманитарного фонда незаконно отобрали подвал в Малом Левшинском переулке. А Руслан Элинин прогорел с колбасным проектом и вернулся к книгам, не перестав сжигать себя алкоголем. Он умер в 38, оставив о себе память как о талантливом поэте, безумным способом ищущим себя на разломе эпохи. И только в очень плохой пьесе драматург предложил бы нам с Людой вспоминать это через столько лет в мрачной утробе Пенсильванского вокзала.
Муж не понимал, о чём мы так долго щебечем, перескакивая с одного события на другое. А я не могла ему этого объяснить и старалась быстрее избавиться от кома в горле, словно мрачный Пенсильванский вокзал глотал вместе с силуэтами супругов-поэтов кусок моей молодости. К счастью, через несколько лет Люда и Андрей навсегда вернулись в свою квартиру у метро «Юго-Западная».
Уничтожив Пенсильванский вокзал, Нью-Йорк хотя бы сохранил двухуровневый Гранд Централ вокзал, построенный в 1913 году и переделанный в семидесятые в стиле боз-арт. И на мой взгляд, туристов надо водить туда, а не в убожество Таймс-сквера и не к бесполой статуе Свободы, поскольку Гранд Централ вокзал символ эпохи «позолоченного века».
Деньги в его строительство вложили Вандербильты, о чём напоминает памятник Корнелиусу Вандербильту, в 11 лет бросившему школу и с трудом ставящему подпись на финансовых документах. Именно с одной из его родственниц неутомимо соперничала Эллочка-людоедка.
Проводив Люду с Андреем, мы попробовали выбраться на Бродвей, но, отступив на шаг от набитых рекламой улиц, попали в темнотищу и общество крыс, шныряющих по мешкам с мусором. Несмотря уйму денег, потраченных Департаментом здравоохранения на борьбу с крысами, их количество не уменьшается. В парках Нью-Йорка висят таблички с предупреждением о крысах, а на объявления о «морении крыс» натыкаешься в метро и на улице.
Особенно много крыс у заведений быстрого питания; заглядывают они в дома, офисы и отели, а метро целиком их вотчина. Ураган «Сэнди» утопил в тоннелях миллионы не сумевших убежать старых крыс, но при количестве объедков, швыряемых на рельсы метро, популяция мгновенно восстановилась. И ньюйоркцы снова проводят традиционный фотоконкурс на самую мерзкую крысу, за победу в котором дают бесплатный проездной и подарок за 500 долларов.
При этом обычные крысы просто душки на фоне гамбийских сумчатых, приплывающих в трюмах грузовых кораблей. Вместе с хвостом гамбийки достигают метра, двух килограммов и живут до семи лет. У гамбиек ночной образ жизни, встреча с ними может стать для человека роковой, а кошки исчезают, почуяв их запах.
В Нью-Йорке растёт поголовье гамбиек, они появляются то в подвалах домов, то во дворах; а главное их пространство – канализационные коллекторы. Опасны они не только людям, но экологии и сельскому хозяйству, потому что шеренга гамбиек сжирает на своём пути всё живое и мёртвое.
Пугливо вернувшись под рекламные лампочки, мы заинтересовались магазинчиком, открытым в такую поздноту. На витрине красовались телефоны и айпады известных марок с копеечными ценниками, а из-за прилавка улыбались разноцветные рожи уголовного разлива. На вопрос, где собирают эти фирменные прибамбасы, они искренне ответили, у нас в подвале! Это было в сердце самого престижного района, и нанесло очередной удар по придуманной Америке – ведь мы перекормлены сказками о стопроцентой институализации американского бизнеса и дикости нашего.
И тут, двигаясь к отелю, мы попали в ужас улиц, запруженных телами. Муж заметил, что даже в Калькутте на праздники, когда все покидают дома, народу меньше. Оказалось, это кусок 7-й Авеню и Таймс-сквера, самонадеянно присвоивший себе имя «перекрестка мира». На нём среди жуткого шума и дикого блеска рекламных лампочек навстречу друг другу пёрли две такие густые толпы, что мутило от запаха пота, смешанного с парфюмом.
Путешествие в подобном потоке ощущалось как принудительный группешник, организованный в горячем цеху – люди, вынужденно прижимаясь друг к другу, наступали на ноги, кричали и дышали в лицо. Наглая чёрная мамаша с малышом въехала сзади мне в кроссовку детской коляской так, что чуть не переломала задник. И кабы не кроссовка, сделала бы это с моими берцовыми костями, да ещё и гавкнула на незнакомом гортанном наречии.
Судя по одежде и боевой раскраске, она работала проституткой и для отмазки таскала ребёнка по Таймс-скверу. В толпе пестрели её коллеги с колясками, разодетые со всей мощью гарлемской эстетики, ведь тётку с коляской сложно замести за проституцию, а права крошечного ребёнка, которому пора спать в такую поздноту, полицию не интересовали.
Клиентов искали здесь не только проститутки – фильтруя поток, трудились стаи зазывал, ростовых кукол, рекламных ряженых, попрошаек, проповедников, мошенников и карманников. А тысячи открывших рот туристов разглядывали лампочки, рекламные вывески, экраны, табло и снимали этот мусор на фото и видео, словно перед ними Акрополь или Тадж Махал. Да ещё стояли в очереди к ни к чему не приставленной культовой Красной лестнице.
Мы продирались сквозь толпу: бритых наголо и с гривой по пояс, в ковбойских шляпах и в чёрных очках ночью, в спортивной одежде и в лохмотьях, в «военке» и в джинсе, в деловых костюмах и фраках, в блёстках и в домашних халатах, в бикини и в чадре, в кипах и фуражках, в ботфортах и в балетках, везущих чемоданы на колёсах и несущих рюкзаки, орущих в пристёгнутый микрофон телефона, анорексичных и клинически толстых, обкуренных и пьяных, жующих и пьющих на ходу.
Максимальное число лампочек сияло вокруг вывески Макдоналдса. Оформленный алой тканью вход подсвечивался с опереточной щедростью, а возле него стояла шеренга чёрных по пояс голых культуристов, на которых облизывалась толпа женщин и завистливо озиралась толпа мужчин.
Они рекламировали стероиды, вели себя как стриптизёры, и, видимо, ими и были. Ведь США – единственная в мире страна, где мужской стриптиз, признанный «профессией» в конце семидесятых, популярнее женского. И мне это, как феминистке, приятно.
Туристические справочники уверяли, что Таймс-сквер – сконцентрированная энергия Нью-Йорка, но на деле это одуревшие туристические толпы, фотографирующие рекламные щиты. И если колонизаторы завладели землями, впарив индейцам бусы, ножи и безделушки, то нынешних туристов ловят на те же самые «бусы и безделушки», делая это совершенно буднично.
Выбравшись из щупалец Таймс-сквера и 7-й Авеню, я даже напомнила мужу скабрезный анекдот про американского биолога. Скрестив светлячка с, извините, лобковой вошью, он представил это на учёном совете, и коллеги спросили: «Зачем вы столько лет работали над совершенно бессмысленным проектом?» А биолог ответил: «Представьте себе холостяка. Ночь, одиночество, депрессия, суицидное настроение; поднимает одеяло, а там – Таймс-сквер!»
Наверное, Таймс-сквер прекрасен 31 декабря, когда люди часами стоят впритирку, ожидая спускающегося с небоскрёба хрустального шара. И не важно, что не имеющие нескольких сотен долларов за вход после 18.00 маются тут с полудня в памперсах, что толпу прессуют металлическими ограничителями и что каждый пятый в толпе переодетый полицейский. Ведь когда спускается шар, заменяющий американцам «бой курантов», на всю толпу бьётся одно общее сердце, дышит одно общее лёгкое и кричит одна общая глотка.
До девяностых Таймс-сквер был криминогенным местом, напичканным интим-салонами и наркопритонами. А нынче цивилизовался и распиарился так, что малообразованная публика считает его зачётнейшей туристической точкой. При том, что ничего, кроме дорогих магазинов, отелей и офисов крупных компаний, здесь нет, и их хозяев обязали занавесить стены рекламными щитами и панно, именуемыми «театральными». Театральными в том смысле, что создающими декорацию отсутствующего спектакля.
Да и вообще понимание театральности здесь специфично – в кассах с буквами TKTS продают со скидкой билеты на вечерние мюзиклы, которые дороже билетов в Метрополитен-опера потому, что мюзикл населению понятней. И не важно, что на многих мюзиклах нет гардероба, что зрители снимают пальто и шубы непосредственно на своём месте, кладут их на полу у ног, оставшись в дорогих туалетах и брюликах, а торговцы расхаживают с бадьями попкорна посреди действия. И намекая на откровенную пошлость, американцы говорят: «Вашим шуткам место в бродвейском мюзикле».
Многие наши артисты считают бродвейскую премьеру планкой немыслимой высоты и дают концерты в местных красных уголках или набивают пенсионерами с Брайтона один сектор престижного зала. Фотограф аккуратно снимает этот набитый сектор и аккуратно не снимает остальные пустующие; и мы видим в российских СМИ опубликованный по рекламным расценкам материал об аншлаге.
Хотя известно, что на гастролёров в США ходят «свои диаспорные». На итальянца – итальянцы, на китайца – китайцы, на русского – русские и т. д. Америка не воспринимает чужого. Великий Чарли Чаплин на конкурсе двойников самого себя занял в театре Сан-Франциско только пятое место, а Марчелло Мастроянни не узнавали на улицах Нью-Йорка. К Софи Лорен на приёме подошла жена американского банкира со словами:
– У вас такая внешность, что вы смогли бы сниматься в кино!
– Я – Софи Лорен!
– Ничего страшного, фамилию можно поменять на более звучную.
Место на американском «рынке искусства» стоит для чужака астрономических денег, и эти деньги не отбиваются. Нелегко угодить и диаспорным, известна история, как привёзенные с Брайтона пенсионеры освистали в Карнеги Холле Аиду Ведищеву. Они пришли услышать «Где-то на белом свете, там, где всегда мороз…», а артистка оделась в «Статую Свободы» и исполнила глубоко отвратительные им американские композиции.
Валом жители США валили на русского только на открытии в Карнеги Холла в 1891 году. Этим русским был Чайковский, дирижировавший симфоническим оркестром при исполнении марша для церемонии коронации Александра Третьего. С тех пор «русские билеты» не покупают – американская любознательность не заточена на выход за границы страны. Но «наши российские» всё равно настырно выступают перед «нашими ньюйоркскими», чтобы настойчиво уверять через «наши СМИ», что «покорили их Америку».
Однако Америку не покорить, если играешь не в её игру, а в свою. Она обеспечивает свою устойчивость упрощением и изоляционизмом; ей не нужно внешнего, чужого, подчёркивающего адрес понаехавших, мешающий им стать американцами. Технологичная раскрутка начисто убивает способность к анализу, и понаехавшие натасканы на собственных звёзд так, что на чужих в их головах просто не остаётся места.
Ньюйоркский парень Бретт Коэн подшутил над этим, одевшись звездой – в драные джинсы и простенькую футболку. Нанял двух телохранителей и группу фотографов, изображавших папарацци. Прогуливаясь в этой компании по Таймс-скверу, он мгновенно оброс толпой, выстроившейся в очередь, чтобы сфотографироваться и взять автограф. Люди клялись, что знакомы с его творчеством – пытались напевать его песни и перечислять фильмы, в которых его видели. И это ни плохо, ни хорошо, а специфика американского менталитета.
Таймс-сквер назначен точкой сборки города, потому что первыми гостями Нового Света стали головорезы и проститутки; а местом их отдыха – салун с дверями в форме крыльев летучей мыши, «празднично» начинённый алкоголем, азартными играми, фривольными танцами и лампочками. Столицы мира назначают главную площадь возле представительства власти, храма или знакового культурного объекта, а Таймс-сквер – это гигантский салун, процеженный через протестантский фильтр.
Как всякий город, не имеющий центра, Нью-Йорк кажется «центробежным» – ты не нужен ему и соскальзываешь с него без сожаления; тогда как город с центром – «центростремителен» и ловко тянет тебя в свою сладкую воронку. И потому столицы мира выглядят торжественно и празднично, а Нью-Йорк – угловатый неуютный город на каждый день. Виктор Гюго говорил, что «архитектура – это душа народа», и в этом смысле Нью-Йорк непоправимо бездушен.
Выбравшись с Таймс-сквера на Бродвей из девятибалльных ночных людских и автомобильных пробок, мы отправились в отель пешком. Не скажу, что это было очень комфортно – обдолбанным выглядел каждый пятый прохожий. Встречались такие рожи, что на спине отрастали глаза, шарящие в поисках полицейской машины, которой, конечно же, не было. На Бродвее и днём навстречу идёт такое, что можно окочуриться от одного вида, а мысль о том, что оно ещё и вооружено, гасит остальные впечатления.
Нью-Йорк объявлен сейчас самым безопасным из крупных городов США, а в семидесятые туристам раздавали инструкцию «Добро пожаловать в Город страха. Руководство по выживанию для гостей Нью-Йорка», выпущенную профсоюзами полицейских и пожарных в ответ на сокращение работников. Инструкция рекомендовала не ходить в одиночку после 18.00 нигде, включая центр Манхэттена. Вызывать такси только в светлое время суток и ждать его в лобби отеля. Помечать вещи спецмаркерами, распространяемыми полицейским управлением, и не удивляться, что в престижные магазины клиентов впускают только после внимательного изучения. Не выпускать из поля зрения сумку и портфель в ресторанах, коктейль-барах и т. п. Ценное прятать в багажник автомобиля, делая это до места парковки, чтобы не выследили. Не оставлять ценного в отеле, не пользоваться его ячейками и камерами хранения. Учитывая сокращения в пожарном департаменте, самостоятельно изучать пути эвакуации, а при задымлении бежать из здания, не дожидаясь помощи. Власть подала иск о клевете, но авторы доказали в суде, что ничего не преувеличено.
Советские хиппи вроде меня называли в это время Нью-Йорк «Городом Солнца»; а местные именовали его в семидесятые не только «Городом страха», но «Городом дефолта» – из-за проблем с выплатами; «Городом идиотов» – из-за ситуации в образовании; и «Городом вони» – из-за сокращения мусорщиков.
Ещё его называли «Городом оружия» – ведь вторая поправка к Конституции США сделала американцев нечувствительными к стрельбе. Хотя по мне свободная продажа оружия не символ свободы и безопасности, а символ несвободы и небезопасности для всех, кто не готов убивать. По мне, свободу и безопасность гарантирует жесточайший запрет на продажу оружия и высочайший срок за его хранение.
Опубликованное в журнале Pediatrics исследование медфакультета Йельского университета и Бостонского медицинского центра утверждает, что огнестрельные ранения ежегодно получают около 10 000 американских детей – 6 % из них умирают в лечебных заведениях, а 3 % до приезда скорой помощи. То есть количество гибнущих от огнестрела американских детей на 100 000 населения превышает аналогичные цифры в других экономически развитых странах в 10 раз!
А вот выдержки из новостей.
В городе Тампа, штата Флорида, трёхлетний мальчик в присутствии родителей выстрелил в себя из пистолета, найденного в сумке дяди.
В мотеле города Альбукерке штата Нью-Мексико трёхлетний достал заряженный пистолет из сумочки матери, выстрелил в отца и мать, находящуюся на восьмом месяце беременности.
В штате Нью-Джерси четырёхлетний мальчик застрелил из винтовки шестилетнего соседа.
В штате Теннесси четырёхлетний застрелил из пистолета жену заместителя местного шерифа.
В городе Цинциннати штата Огайо, восьмилетний застрелен из пистолета братом – мальчики нашли в гостях у дяди заряженный пистолет.
В штате Теннесси 11-летний мальчик убил восьмилетнюю соседку из отцовского ружья 12-го калибра, когда та отказалась показать щенка.
В штате Кентукки пятилетний мальчик застрелил двухлетнюю сестру из подаренной ему на день рождения винтовки. Слоган фирмы, специализирующейся на выпуске цветных винтовок, одежды и книг для детей – «Моя первая винтовка».
Палят по людям съехавшие с катушек военные.
На техасской базе Форт-Худ врач-психиатр, майор медицинской службы Хасан Нидал, принимавший антидепрессанты, расстрелял 12 сослуживцев.
В трёх пригородах Филадельфии бывший военнослужащий Уильям Стоун в течение дня застрелил бывшую жену, её мать, бабушку, сестру, мужа сестры, их 14-летнюю дочь и покончил собой.
В Багдадской клинике боевого стресса сержант Джон Рассел, принимавший антидепрессанты, убил 2 офицеров, 3 рядовых и застрелился.
На базе ВМС в Вашингтоне ветеран ВМС Аарон Алексис, принимавший антидепрессанты, убил 12 человек и застрелился.
В афганской деревне сержант Роберт Бэйлс, употреблявший психотропный препарат, застрелил 16 человек, 9 из которых дети.
На территории кампуса колледжа Ампква 26-летний Кристофер Шон Харпер-Мерсер, уволенный из армии, застрелил 9 человек, ранил 9 и застрелился. В доме, где он жил с матерью, хранилось 14 единиц огнестрельного оружия, на которые у матери Мерсера было разрешение.
Ветеран Иракской войны, маясь от посттравматического стресса, застрелил легендарного снайпера США, уничтожившего 160 иракцев, 38-летнего Криса Кайла, когда Крис Кайл привёз его на стрельбище в рамках программы помощи ветеранам. По мотивам мемуаров Криса Кайла снят фильм «Снайпер», но поскольку «правильные американские парни» должны погибать героически, смерть легендарного снайпера отражена в фильме скупой печатной строкой, а всё остальное – рекламным армейским лубком. И т. д.
Среди бывших и действующих военнослужащих США растёт число самоубийств – в 2012 году покончили собой около 6 500 тысяч ветеранов; 349 случаев суицида зафиксировано в 2012 среди действующих военных.
Постоянно стреляют наркоманы.
В Бруклине фронтмен иранской группы «Yellow Dog» убил коллег и застрелился.
В городе Парамус штата Нью-Джерси 20-летний наркоман Ричард Шуп, одетый в чёрное и мотоциклетный шлем, ворвался в здание торгового центра Westfield Garden State Plaza и начал палить по окружающим из полуавтоматической винтовки, после чего покончил собой.
В штате Оклахома наркоман расстрелял из своего пикапа четыре автомобиля – погибли 45-летний и 63-летний мужчины.
Щедры на расстрелы психически больные люди, легко достающие оружие.
В банке Луизианы 20-летний шизофреник Фуэд Або Ахмед пообещал убить всех сотрудников, ранил и взял в заложники двоих.
В штате Алабама пожилой психически больной Джимми Ли Дайкс ворвался в школьный автобус, выстрелил в водителя и сбежал, утащив пятилетнего ребёнка. Он неделю удерживал ребёнка в заложниках, переговариваясь с полицией через вентиляционную трубу, и был убит при штурме.
В Сувани штата Джорджия психически больной мужчина пожаловался в службу 911 на сердечный приступ и взял приехавших парамедиков в заложники. В ходе штурма он убит, а парамедики ранены.
В пригороде Лос-Анджелеса неадекватный 80-летний мужчина застрелил в доме престарелых двух женщин и покончил с собой.
В автомобиле приезжего из Северной Дакоты, объявившего полицейским, что он Иисус Христос, а его родители Джон Кеннеди и Мэрилин Монро, обнаружены две единицы незарегистрированного оружия, несколько сотен патронов разных калибров и мачете.
В штате Виргиния бывший сотрудник телеканала Элисон Паркер убил во время прямого эфира на глазах телезрителей репортера, оператора и тяжело ранил интервьюируемого. И мотивировал это местью за то, что, как ему казалось, в коллективе его не любили из-за цвета кожи и гомосексуальности.
В аэропорту Лос-Анджелеса 23-летний Пол Чьянчья открыл огонь из штурмовой винтовки. Семь человек ранено, один убит. В сумке стрелка обнаружена записка о новом мировом порядке.
В гей-клубе Pulse 29-летний Орландо Омар Матин убил 50 человек, ранил более 50 и был застрелен. По свидетельству бывшей жены, он был психически болен.
Расстрелы в Америке – способ выяснить семейные отношения.
В Нью-Джерси после скандала муж убил жену, ребёнка и взял в заложники троих своих детей.
В Милуоки штата Висконсин мужчина после семейной ссоры открыл стрельбу в спа-салоне – убил троих, ранил четверых и застрелился.
В Канзас-Сити штата Миссури игрок команды в американский футбол 25-летний Йован Белчер поссорился с женой и выпустил в неё всю обойму. Потом поехал на тренировочную базу, признался во всём коллегам и застрелился прямо на стадионе.
В штате Юта 34-летний полицейский застрелил после скандала жену, тещу, двоих маленьких детей и покончил собой.
Во Флориде уволенный 72-летний Хьюберт Аллен расстрелял начальника, нескольких коллег, вернулся домой и застрелился.
В Западной Вирджинии Джек Ламар Роберсон запил успокоительные таблетки алкоголем, сообщил, что готов к самоубийству, отправился к зданию суда, открыл стрельбу и был убит охраной. И т. д.
В штате Нью-Мексико Хуан Давид Вильегас-Эрнандес застрелил свою жену и четырёх дочерей, засняв это на камеру, после чего ударился в бега.
Стрельба стала в Америке способом решения любых конфликтов.
В штате Флорида 47-летний программист Майкл Данн застрелил 17-летнего Джордана Дэвиса из-за громкой «блатной» музыки.
В штате Теннесси владелец бара Крис Ферелл убил за курение в неположенном месте кантри-певца Уэйна Миллса.
На вечеринке в Бруклине гость, которого попросили удалиться, тяжело ранил 8 человек.
В штате Теннесси директор средней школы открыл стрельбу по подросткам за то, что они закидали его дом туалетной бумагой.
В штате Флорида перед сеансом боевика «Уцелевший» две супружеские пары вступили в перепалку, один из супругов достал пистолет и застрелил незнакомцев.
В штате Мичиган юная Шанеке Торес, подъехав к окну Макдоналдса, заказала гамбургер с беконом, но получила гамбургер с другой начинкой. Обнаружив ошибку, девушка вернулась, но снова получила гамбургер без бекона. Вернувшись во второй раз, она стала стрелять в окно автораздачи.
В штате Нью-Мексико, недалеко от города Альбукерке, 15-летний Ниемайя Григо, поссорившись с матерью, застрелил из отцовской штурмовой винтовки отца – местного пастора, мать, девятилетнего брата и сестёр пяти и двух лет.
В штате Пенсильвания 30-летняя невеста Кристина Джордж-Харван застрелила 21-летнюю племянницу жениха Кэйтлин Фермонт на свадебной вечеринке в ходе спора, кому вести машину.
В калифорнийской Санта-Барбаре Эллиот Роджер убил 6 человек и застрелился, разместив перед этим видеообращение со словами: «…На протяжении всей жизни девушки дарили любовь кому угодно, только не мне. Мне двадцать два, но я до сих пор девственник, даже никогда не целовался. Когда я приеду в Санта-Барбару, я буду убивать каждого, кого увижу на площади…»
В Калифорнии 28-летний Саид Ризван Фарук и 27-летняя Ташфин Малик из-за личной обиды убили 14 человек и ранили 17 на рождественском празднике в социальном центре для людей с ограниченными возможностями.
В Сэнфорде штата Флорида «дружинник» Джордж Циммерман застрелил 17-летнего чернокожего Трейвона Мартина, показавшегося ему подозрительным. Суд оправдал Циммермана, хотя убитый провинился только тем, что проходил через белый квартал. Толпы протестующих вышли на Таймс-сквер, в защиту подростка выступил Обама, но приговор остался в силе. А вскоре Циммерман был арестован за то, что угрожал пистолетом своей подруге. После этого выставил на аукцион пистолет, которым убил чёрного подростка, назвав его «иконой американского огнестрельного оружия», и пообещал потратить вырученные деньги на борьбу против «антиогнестрельной» риторики. К слову, Циммерман работал андеррайтером – специалистом, анализирующим степень рисков.
Но чаще всего в Америке палят просто так.
В Новом Орлеане от пуль неизвестного в автомобиле погибли 25-летний мужчина и 7-месячный мальчик.
В штате Оклахома мужчина ранил 5 членов хмонгской общины во время празднования лаосского Нового года.
Во Флориде неизвестный начал стрелять в многоэтажном доме, убил семь человек и после многочасовой осады был застрелен спецназом.
В Новом Орлеане на параде в честь Дня матери трое стрелявших мужчин ранили 19 человек, в том числе двоих детей.
В том же Новом Орлеане мужчина открыл огонь на традиционном карнавале Марди Гра на переполненной улице Бурбон и ранил четверых.
В Вашингтоне, подъехав на двух машинах к толпе, вышедшей из клуба, неизвестные открыли огонь и ранили 11 человек.
В Сакраменто штата Калифорния мужчина расстрелял собравшихся посмотреть новогодний салют – 2 человека погибли, 3 ранены.
В Портленде штата Орегон человек в камуфляжной форме произвёл не менее 60 выстрелов по посетителям торгового центра – 3 человека погибли.
В кампусе университета в Лос-Анджелесе во время празднования Хэллоуина несколько человек начали стрелять по собравшимся и ранили четверых.
В городе Колледж Парк штата Джорджия в результате стрельбы неизвестного в Международной церкви преобразователей мира погиб 1 и получили ранения 5 человек.
В Тастине штата Калифорния 20-летний стрелок за 25 минут убил 4 человека по трём разным адресам и покончил собой.
И, конечно, все помнят, как на премьере фильма «Тёмный рыцарь: Возрождение легенды» 24-летний Джеймс Холмс убил 12 и ранил 58 зрителей, а при задержании назвал себя кинозлодеем Джокером – врагом Бэтмена.
Стрельба не утихает в школах и колледжах.
В школе города Спаркс штата Невада 14-летний Эндрю Томпсон ранил из родительского ружья двух одноклассников, убил учителя математики, заслонившего других детей, и застрелился. Стреляя, он кричал: «Моя жизнь кончена! Почему люди выставляют меня на смех? Почему все смеются надо мной?»
Полицейские Ванкувера арестовали 11-летнего подростка в школе «Фронтир», найдя в его шкафчике пистолет, 400 патронов и несколько ножей.
Прокуратура штата Орегон обвинила 17-летнего Гранта Экорда в покушении на убийство и подготовку взрыва в школе города Олбани, обнаружив тайник с шестью самодельными взрывными устройств и план задуманного преступления. Подросток сознался, что готовил массовое убийство.
В пригороде Лос-Анджелеса у колледжа в Санта-Монике от стрельбы неизвестных погибли семь человек.
В Южной Флориде 15-летний юноша, демонстрируя в школьном автобусе пистолет, застрелил 13-летнюю девочку.
В штате Теннеси 15-летний Кэн Бартли убил заместителя директора школы, смертельно ранил второго заместителя и серьёзно ранил директора.
В Миннесоте 15-летний Джеф Виз застрелил дома бабушку и дедушку, пришёл в школу, где убил школьного охранника, учительницу, троих учащихся и застрелился.
В Новом Орлеане подросток открыл огонь из автомата Калашникова по одноклассникам в спортзале школы и сделал более 30 выстрелов. Один человек убит, трое ранены.
Возле Сан-Диего мальчик открыл стрельбу по одноклассникам – двое погибли, 13 ранены.
На территорию колледжа в городе Розбург, штат Орегона, 26-летний Кристофер Харпер-Мерсер пришёл одетым в бронежилет с тремя пистолетами, автоматом и пятью магазинами патронов. Он спрашивал студентов об их религии – услышав о христианстве, убивал; услышав о других конфессиях, калечил. Погибло 9 человек и ранено 9.
В Ньютауне 20-летний аутист Адам Ланза застрелил 20 школьников и 6 взрослых, убив перед этим мать, с детства учившую его пользоваться оружием.
Компания из Оклахомы приступила к выпуску пуленепробиваемых одеял, которыми дети могут укрываться во время очередной стрельбы – а если не получается быстро достать одеяла из рюкзака, постоянно ходить в этих одеялах по школе. Бывший гангстер, американский рэпер Снуп Догг, выступил против огнестрельного оружия: «Мы представляем голос, который слушает молодёжь. Она уважает нас, поэтому на нас лежит ответственность за прекращение насилия с применением огнестрельного оружия».
Легенда хип-хопа MC Hammer поддержал его: «Большинство жертв огнестрела могут и не быть рэперами, но принадлежать к так называемому рэп-сообществу. В связи с этим необходимо отличать музыкальную составляющую и реальность, которая заключается в необходимости привлечь все большее число людей к выступлению против применения огнестрельного оружия».
Однако голос торговцев оружием громче, и после стрельбы Адама Ланзы зарегистрирован подъём продаж при том, что за последние 5 лет продажи оружия выросли больше чем на 70 %. Штурмовое оружие дороже обычного, и оружейники настойчиво объясняют покупателям, что оно должно быть в каждом доме.
Пресс-конференция Национальной стрелковой ассоциации после трагедии в Ньютауне дважды прерывалась протестами демонстрантов. Тем не менее за последние пять лет правительства девяти американских штатов выделили производителям оружия и боеприпасов в общей сложности 49 000 000 долларов субсидий. 85 % этих денег поделили две компании: базирующаяся в Миссури Olin Corp., производящая боеприпасы для винтовок и дробовиков, и подразделение Freedom Group Inc. в Северной Каролине, выпускающее винтовки модели, из которой стрелял Адам Ланза.
Торговцы оружием деформировали американцам мозги так, что в некоторых штатах закон разрешает покупку оружия слепым. И «прогрессивные» адвокаты активно отстаивают конституционное право слепых на оружие по всей Америке. Впрочем, можно сразу вручать им огнемёты, которые американские солдаты последний раз применяли во Вьетнаме, пока не вмешались правозащитники. Запретов на покупку огнемётов не существует, теперь они считаются не оружием, а хозяйственным инвентарём для уничтожения сорняков или насекомых, ими торгуют онлайн-магазины.
Как говорит один наш знакомый эмигрант: «Каждое утро во время новостей приходится стирать с экрана телевизора кровь…» В разных штатах разные правила хранения оружия, но нет ни одного штата, где не принято набивать им дома. Главная мантра продавцов оружия: «Большинство убийств совершается кухонным ножом». Но только идиоты не понимают, что для убийства ножом, топором или табуреткой нужны иные физические и моральные усилия, чем для выстрела. Как говорится, чтобы улыбнуться, нужно задействовать 40 мышц, а чтобы нажать на курок всего четыре.
До отеля мы добрались целыми и невредимыми, но испуганными и озирающимися. Переполненная впечатлениями голова отказывалась засыпать – меня то овевало жаром Таймс-сквера, то обдавало ледяным дыханием подземелья Публичной библиотеки. Казавшийся из России ярким и праздничным, Манхэттен из самых известных улиц показался ущельем с надвисающими небоскрёбами скучной архитектуры; поразил теснотой, суетой и неопрятностью.
Да ещё здание Публичной библиотеки назойливо отсылало к фильму-катастрофе «Послезавтра», в котором плоские, как камбала, герои кувыркались в гарнире климатического апокалипсиса, топили камин книгами, бесконечно говорили друг другу пустое американское «я тебя люблю», а вокруг сверкал погибший по пояс обледеневший Нью-Йорк.
До поездки я искренне не понимала, почему киношная постапокалиптика стала в США массовым продуктом? Если после Второй мировой она была напоминанием об опасности ядерного оружия, то потом попробовала пошарить по всему спектру высокой тревожности и начала приносить прибыль. Оказалось, куча людей настолько ненавидит свою страну, что готова покупать билеты на фильм, упивающийся её разрушением. И это превратило постапокалиптику из диагноза в самостоятельное заболевание.
Упростившись до понимания инфузорией-туфелькой, она обслужила всё многоцветье американского населения. Базовый страх эмигранта – быть смятым чужой культурой, – и ему сладко видеть, как сминается не он, а ежедневно сминающее его пространство. Отстраивая себя в новой реальности, отказываясь от кучи навыков, полученных на родине, от львиной доли собственной личности, эмигрант видит себя в фильме-катастрофе победителем личного апокалипсиса.
И я не представляю себе коренного жителя, идущего на фильм, авторы которого используют в качестве художественных инструментов разрушение дорогих ему кусков города. Так же как не представляю себе психически скомпесированного человека, считающего предметом искусства вымышленную трагедию дорогих ему людей.
В Литературном институте нам объясняли, что главная задача искусства – гармонизировать человечество с помощью очищающего и облагораживающего катарсиса. Но в постапокалиптике нет катарсиса, её победитель не является героем, ведь его обманула и предала собственная земля – символическая мать. Он скорее отторгнутый ею младенец, который сражается с матерью и побеждает, тогда как в мировом эпосе герой не спасается от матери, не побеждает её, а защищает от врагов.
Георгий Гачев писал о дискуссиях с американскими студентами: «…Поразило их про Америку – что нет „матери-земли“. – А нельзя ли создать её? – мудро-наивный вопрос задали. – Это – как создать себе Прошлое – то, чем так богаты, но и обременены страны и люди в Старом Свете… Американская цивилизация вообще поверхностная, а не корневая. Корни здесь имели индейцы, для которых земля – это мать, а для американцев земля не мать, а материя для работы… Здесь „комплекс Ореста“, т. е. матереубийство, так как американцы рвут связь со старой землей, т. е. матерью-родиной, а новая земля им не мать, а материя, то есть нет природного приращивания…»
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

                                                 Купить на ЛитРес